Карсберри застыл, слегка покачиваясь на дрожащих ногах. Медленно, словно из жуткого ночного кошмара, стали появляться мысли. Коварство безумных — он игнорировал эту опасность. И в самый миг победы... Нет! Хартман! Вот крайний случай, непредвиденная ситуация, для которой подготовлен этот контрудар.

Он искоса посмотрел на шефа секретной полиции. Темноволосый гигант не сводил глаз с Фая, как будто считал его злым волшебником, способным на любую каверзу.

Наконец Хартман заметил взгляд Карсберри. Он достал из кобуры грозное оружие, твердой рукой нацелил на Фая. Окаймленные бородой губы скривились и издали шипящий звук. Затем в полный голос он крикнул:

— Ты мертв! Я дезинтегрировал тебя!

Фай шагнул вперед и забрал оружие из его рук.

— Вот еще пример. У каждого из нас есть область, в которой мы несколько нереалистичны. Такова человеческая натура. У Хартмана — подозрительность, идея фикс вечных заговоров и козней. Работа в вашей секретной полиции еще больше поощряла и усиливала его слабость. Очень скоро Хартман безнадежно утратил всякую связь с реальностью. Поэтому и не замечал, что все годы носил детскую игрушку.

Он передал пистолетик Карсберри.

— Но подберите ему подходящую деятельность, — добавил Фай, — и он будет исправно выполнять свои обязанности. Обеспечение соответствия человека и профессии — великое искусство с безграничными возможностями. Вот почему Моргенштерн руководит министерством финансов — для поддержания флуктуаций кредита в безопасном предсказуемом режиме. Вот почему Управление космических исследований возглавляет человек, склонный к эйфории, — для развития ускоренными темпами. Почему ката-тонику поручили ведать культурой? Чтобы культура в безудержном рвении не замкнулась сама на себя.

Карсберри безучастно наблюдал за приближающимся самолетом.

— Но тогда зачем... — начал он тупо.

— ...зачем вас поставили Всемирным управляющим? — подхватил Фай. — А разве не ясно? Разве не говорил я несколько раз, что вы невольно принесли немало пользы? Вы интересовали нас, вы были практически уникальны. Наш основной принцип — выражать свою индивидуальность любым образом. В вашем случае это предполагало назначение вас управляющим. Все вместе взятое получилось отлично, мы многому научились... К сожалению, эксперимент все-таки пришлось прервать.

Самолет коснулся стены, обозначился соединительный шлюз.

— Вы, безусловно, понимаете, почему это было необходимо? — торопливо продолжал Фай, подталкивая Карсберри к открывшемуся проходу. — Уверен, что понимаете. Все сводится к вопросу о здравой психике. Что есть здравая психика — сейчас, или в XX веке, или в любое время? Соответствие норме. Теперь вам ясно, не правда ли, что произошло с вами и вашими воспитанниками? Вы были не в силах приспособиться к окружающему обществу — лишь только делали вид, а ваши ученики не могли и этого.

Уже в проходе Карсберри обернулся.

— Вы хотите сказать, что все эти годы потакали мне?

Шлюз закрылся. Фай не ответил на вопрос.

Когда самолет полетел, Генеральный секретарь прощально помахал рукой, обмазанной зеленым газоидом.

— Вам будет там очень хорошо! — закричал он вслед. — Великолепные условия, все возможности для занятий и полная библиотека литературы двадцатого столетия!

Черная точка самолета исчезла на горизонте. Фай повернулся, заметил газоид на руках и стряхнул его в шахту.

— Рад, что не увижу больше этого человека, — пробормотал он скорее себе, чем Хартману. — Он начал оказывать на меня слишком большое влияние. Я даже стал опасаться, — его лицо внезапно приняло бессмысленное выражение, — за свой рассудок.

Ну ладно, я расскажу, почему от Девушки у меня по коже бегут мурашки. Почему я не выношу ходить в центр и смотреть, как толпа пускает слюни на нее на башне, с бутылкой газировки, или пачкой сигарет, или что там она держит. Почему я ненавижу листать журналы, ведь она непременно прячется где-то внутри, в лифчике или пенной ванне. Почему меня воротит от мысли, что миллионы американцев упиваются этой ядовитой полуулыбкой. Это хорошая история, вы такой и не ждете.

Нет, меня не обуяло внезапное высоконравственное негодование по поводу греховности рекламы и национального комплекса гламурных девиц. Для человека моей профессии это было бы просто смешно. Хотя, надо думать, вы согласитесь: есть нечто извращенное в том, чтобы делать деньги на сексе таким образом. Но меня это не волнует. У нас имелись Лицо, и Тело, и Взгляд, и тому подобное, и сам бог велел кому-то свести все это воедино, чтобы ее стали называть Девушкой и выставлять напоказ на всех рекламных щитах, от Таймс-скуэр до Телеграф-хилл.

Однако Девушка не похожа на всех прочих. Она неестественна. Она ненормальна. Она нечестива.

Ах да, на дворе 1948-й, и все то, на что я намекаю, приказало долго жить вместе с охотой на ведьм? Но видите ли, в некотором смысле я и сам не уверен, на что именно намекаю, за пределами определенных рамок. Вампиры бывают разные, и не все они сосут кровь.

И не забудьте про убийства, если это были убийства.

А еще позвольте спросить: раз уж Америка столь одержима Девушкой, почему мы почти ничего о ней не знаем? Почему на обложке «Тайм» нет ее самой, а под обложкой — ее раздутой биографии? Почему она ни разу не появилась в «Лайф» или «Пост»? Не удостоилась упоминания в «Нью-Йоркере»? Почему «Шарм» или «Мадемуазель» не заинтересовались ее карьерой? Не успели? Глупости!

Почему ее не позвали в кино? Почему не пригласили в «Информацию, пожалуйста»?[2] Почему она не целует кандидатов во время предвыборной гонки? Почему ее не выбрали королевой какого-нибудь дерьма?

Почему никто не пишет о ее вкусах и хобби, ее взгляде на ситуацию с русскими? Почему корреспонденты не берут интервью у нее, сидящей в кимоно на верхнем этаже самого высокого отеля на Манхеттене, и не рассказывают нам, с кем она встречается?

Наконец — и это вопрос на миллион долларов, — почему никто ни разу не нарисовал ее портрет?

Точно вам говорю, никто и ни разу. Если бы вы разбирались в коммерческой графике, сами бы это поняли. Каждый чертов рисунок был сделан с фотографии. Профессионально? Разумеется. Для этого они держат лучших художников. Но именно так оно и делается.

А теперь я отвечу на все эти «почему». Да потому, что никто во всем мире рекламы, новостей и бизнеса, ни внизу, ни наверху, понятия не имеет, откуда взялась Девушка, где она живет, чем занимается, кто она такая и даже как ее зовут.

Вы меня слышали. Более того, никто ни разу ее не видел — за исключением одного бедняги фотографа, который зарабатывает на ней больше, чем когда-либо мечтал, и который каждую минуту своей жалкой жизни проводит в ужасе и отчаянии.

Нет, я не имею ни малейшего представления, кто он и где находится его студия. Но я знаю, что такой человек должен существовать, и нисколько не сомневаюсь, что правильно описал его чувства.

Да, я смог бы ее отыскать, если бы попытался. Хотя точно не уверен — теперь она наверняка приняла новые меры безопасности. Да мне это и не нужно.

Хотите сказать, я чокнутый? В Атомном году за номером 1948 такое неосуществимо? Никто не может так скрываться, даже Гарбо?[3]

Вообще-то мне достоверно известно, что может, потому что в прошлом году я был тем беднягой фотографом, о котором говорил. Да, в прошлом году, в 1947-м, когда Девушка впервые окатила ядом наш немаленький городишко.

Да, я в курсе, что в прошлом году вас здесь не было и вы ничего об этом не знаете. Даже Девушке пришлось откуда-то начинать. Но если покопаетесь в подшивках местных газетенок, найдете кое-какую рекламу, а мне, быть может, удастся показать вам старые демонстрации. Кажется, «Милые ремешки» до сих пор используют одну из них. У меня самого были груды фотографий, пока я их не сжег.