– Сроки? – спросил он коротко.

– Сегодня восемнадцатое июля. Девятнадцатого на рассвете вы должны быть на той стороне. Дальше – действовать по обстановке, но чем быстрее, тем лучше. Они готовятся к эвакуации. Если успеют вывезти документацию в метрополию – мы никогда не докажем, что они делали.

Полковник откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул.

– Вопросы?

Кравченко покачал головой. Вопросов не было. Было только одно – в голове уже крутилась схема: кто пойдет, что брать, каким маршрутом двигаться. Он встал.

– Разрешите идти?

– Иди. Группу собери через час. Проводник придет вечером. И вот еще… – Полковник протянул ему брезентовый мешочек. – Таблетки для воды. Пантоцид. В Маньчжурии пить из луж нельзя – через день сдохнешь от холеры. Лебедевой скажи, она знает.

Кравченко взял мешочек, сунул в карман. Козырнул и вышел.

Наружу, в липкое пекло, из полумрака землянки он вынырнул, как из проруби. Солнце стояло уже высоко, казалось, прожигало сквозь гимнастерку. Комары облепили лицо, пришлось отмахиваться на ходу.

Лагерь жил своей обычной жизнью. У палатки радистов кто-то колотил по железу – видно, чинили печку. Из кухни тянуло запахом гречневой каши и тушенки. Дневальный прошел с ведром к колодцу, вода плескалась через край, оставляя на сухой земле темные пятна.

Кравченко остановился у своей палатки, достал кисет, свернул цигарку. Руки не дрожали – привычно делали свое дело. Но в голове прокручивалась фраза полковника: «Кровь стынет в жилах».

Он затянулся, выпустил дым в безветренный воздух. Дым повис серым облачком и не хотел рассеиваться.

Из соседней палатки вышел Гордеев. Старшина был без гимнастерки – широкая волосатая грудь блестела от пота, майка прилипла к телу. В руках он держал ящик с тротилом и матерился сквозь зубы.

– Твою мать, ну и сырость… – Он поставил ящик на траву, открыл крышку. – Глянь, командир. Тол отсырел, сушить надо. А если сушить на солнце – рванет к чертям.

Кравченко подошел, заглянул в ящик. Шашки лежали ровными рядами, но на некоторых выступили капли влаги.

– Сколько?

– Половина, – Гордеев почесал мокрую грудь. – Если не просушить – не сработают. А если совать в сырые запал – невесть что будет.

– Суши. В землянке, на печке. По очереди, чтоб не оставлять без присмотра.

Гордеев крякнул, подхватил ящик и понес к штабной землянке. На полпути обернулся:

– Чего вызывали-то?

– Скажу, когда всех соберу.

Гордеев кивнул и исчез в дверях.

Кравченко докурил, раздавил окурок каблуком, вдавил в землю. Посмотрел на часы. Через сорок минут надо собрать группу. Лебедева должна быть в лазарете, Семенов – на стрельбище за сопкой, Родионов – возиться со своей рацией.

Он пошел к лазарету.

Медицинская палатка стояла в тени большого кедра, и здесь было чуть прохладнее. Полог был откинут, внутри горела керосиновая лампа – электричества в лазарет не проводили, только свечи и лампы. Кравченко шагнул внутрь.

Лебедева стояла спиной к входу, склонившись над столом. Она не слышала шагов – сосредоточенно двигала руками, что-то укладывая в небольшой металлический ящик с резиновыми прокладками по краям. Гермобокс.

Кравченко кашлянул. Лебедева обернулась.

Лицо у нее было спокойное, сосредоточенное. Ни тени удивления – будто ждала, что он придет. Двадцать девять лет, капитан, химик-биолог из МГУ. В сорок втором ушла на фронт добровольцем, хотя имела бронь. Кравченко знал эту историю краем уха – муж погиб под Сталинградом, она попросилась на передовую. Ее определили в санэпидемвзвод, потом заметили способности и перевели в разведку.

– Здравия желаю, товарищ майор.

– Вольно, капитан. Что делаешь?

Лебедева кивнула на ящик.

– Гермобоксы готовлю. Для образцов. Если придется везти биоматериал – без герметизации нельзя. Зараза растечется – и нам конец, и всем вокруг. – Она взяла со стола пробирку в резиновом держателе, показала Кравченко. – Смотрите. В такой пробирке можно везти штаммы. Но пробирка может разбиться. А в боксе – три контура защиты. Стекло, резина, металл. И сухой лед внутри, чтобы температура держалась минус семьдесят.

– Откуда знаешь?

– Читала. – Лебедева убрала пробирку в бокс, закрыла крышку, повернула замок до щелчка.

– Япония. «Отряд 731». У них там такие же боксы, только маркировка японская. Наши трофейные команды уже находили.

Она посмотрела на Кравченко в упор.

– Это оно, командир? То задание?

Он кивнул.

– Оно. Через час сбор у моей палатки.

Лебедева ничего не сказала. Только на мгновение прикрыла глаза – длинные ресницы дрогнули, и все. Когда открыла, в них была только холодная решимость.

– Поняла. Закончу здесь и подойду.

Кравченко вышел. Постоял секунду у входа, глядя, как над сопками кружит ястреб. Птица делала круги медленно, лениво, высматривая добычу в высохшей траве.

Потом повернул на тропу к стрельбищу.

Семенова он нашел за сопкой, в низине, где был оборудован небольшой полигон. Младший лейтенант лежал на брезенте, прижимаясь щекой к прикладу снайперской винтовки Мосина. В двухстах метрах от него стояла мишень – фанерный силуэт солдата.

Выстрел щелкнул сухо и громко, эхом заметался по сопкам. Семенов перезарядил, выстрелил снова. Потом отложил винтовку, сел, достал блокнот и что-то записал.

Кравченко подошел, остановился за спиной. Семенов не обернулся – знал, что командир придет, слышал шаги за сто метров.

– Две в десятку, – сказал он негромко. – Ветер справа, на втором выстреле снос на полсантиметра. Поправил.

– Собирайся. – Кравченко присел на корточки рядом. – Через час общий сбор. Работа.

Семенов кивнул. Лицо у него было молодое, но глаза – старые. Двадцать четыре года, а взгляд как у волка, который пережил уже не одну зиму. Забайкалье, охота с детства, тайга, следы, звериные тропы. В армию пошел добровольно в сорок первом, хотя могли бы оставить в тылу как ценного промысловика. Попросился в разведку.

– Карту брать?

– Бери все. Надолго.

Семенов кивнул еще раз, начал собирать винтовку. Движения точные, экономные – ни одного лишнего жеста. Профессионал.

Кравченко поднялся, пошел обратно в лагерь. У палатки радистов он остановился, прислушался. Изнутри доносилось потрескивание эфира, японская речь, потом свист, потом снова треск.

Он откинул полог.

Родионов сидел на ящике из-под патронов, склонившись над рацией. Рация была трофейная, японская, тип два – небольшая, с длинной телескопической антенной и множеством ручек на передней панели. Лейтенант что-то подстраивал, крутил верньеры, и наушники висели у него на шее, изрыгая шипение и обрывки фраз.

– Ловлю, – сказал он, не оборачиваясь. – Японцы переговариваются. Дальняя связь, шифрованная. Но голоса слышно.

– О чем?

– Не пойму пока. – Родионов повернулся, снял наушники. Лицо у него было возбужденное, глаза блестели. – Но частота интересная. Не армейская, не фронтовая. Какая-то особая сеть. И позывные повторяются – «Накамура», «Харбин».

Кравченко насторожился.

– Точно «Харбин»?

– Ага. И «Накамура» несколько раз. Может, фамилия, может, позывной.

Он хотел добавить еще что-то, но Кравченко остановил жестом.

– Записывай все. Частоты, время, позывные. Через час сбор у моей палатки. Будет разговор.

Родионов кивнул, снова надел наушники и отвернулся к рации. Его пальцы уже бегали по ручкам настройки, ловя ускользающий сигнал.

Кравченко вышел. Прошел мимо палаток, мимо кухни, где повар чистил картошку, фальшиво что-то напевая. Остановился у колодца, достал кружку, зачерпнул воды. Вода была теплая, отдавала железом, но жажду утоляла.

Он пил медленно, глядя, как солнце поднимается все выше, прожигая небо до белесой мути. Воздух дрожал над сопками маревом. Где-то там, за горизонтом, была Маньчжурия. Та самая, где в подвалах бывшего русского госпиталя стояли пробирки с чумой.

Ровно через час вся группа собралась у палатки Кравченко.