— Как можно отказать после такой мольбы?

Бранан сел и устроил инструмент на маленькой скамеечке между ног.

Его пальцы коснулись струн. Мелодию Ро́ус узнала сразу. Баллада о Тристане и Изольде. Играл он прекрасно. Музыка танцевала вокруг неё, а потом проникла глубоко внутрь, устраиваясь прямо в сердце. Ро́ус села рядом и закрыла глаза. Никогда прежде она не слышала ничего столь прекрасного. В памяти сами собой зазвучали слова баллады.

Изольда была предназначена королю Корнуолла, но её любовь к Тристану была слишком глубока.

Страдания Тристана, когда его изгнали и навеки разлучили с Изольдой.

Ро́ус не смогла удержаться: когда Бранан дошёл до последнего куплета, где смертельно раненный Тристан посылает за Изольдой, надеясь, что она исцелит его, Ро́ус тихонько запела вместе с арфой.

Если Изольда соглашалась приплыть в Ирландию и исцелить Тристана, корабль должен был идти под белыми парусами. Если отказывалась — под чёрными.

Жена Тристана, терзаемая ревностью к его любви к Изольде, солгала и сказала, что на горизонте показались чёрные паруса.

Горе сломило Тристана. Он умер, веря, что Изольде нет до него дела. А когда Изольда нашла своего возлюбленного мёртвым, горе погубило и её. Музыка стихла.

Ро́ус сидела неподвижно, пока не растаяли последние отголоски мелодии.

— Сыграй ещё раз.

— Ещё раз?

Бранан улыбнулся, и шрамы собрались вокруг его губ, совершенно преобразив лицо.

— Я сыграю, если ты будешь петь.

Ро́ус кивнула.

— Буду.

Он начал мелодию сначала. На этот раз Ро́ус запела с первых строк — с того момента, когда Тристана отправили в Ирландию за Изольдой, чтобы привезти её в жёны королю. Король получил руку Изольды. Но только Тристан владел её сердцем.

— Это самое прекрасное, что я когда-либо слышала, — сказала Ро́ус, когда песня снова закончилась.

— Да, — ответил он, и лёгкий ветерок нежно коснулся её щёк. — Самое прекрасное.

Он сыграл несколько тактов простой мелодии — детской песенки.

Трижды повторил один и тот же мотив, а затем сказал:

— Теперь ты.

— О нет. Я не смогу.

Казалось совершенно невозможным запомнить, какую именно струну нужно задеть. На вид они были совершенно одинаковыми.

Бранан немного сдвинулся в сторону, освобождая для неё место перед скамеечкой.

— Это проще, чем кажется.

Ро́ус заняла его место, а он поставил арфу перед ней, склонившись сзади и показывая, как правильно держать инструмент.

— Эта часть опирается сюда.

Он прижал короткий край арфы к её правому плечу. Затем поднял её левую руку.

— А эта рука тянется назад, чтобы доставать до дальних струн.

Он вдруг остановился и повернул её ладонь в своей. Потом обхватил её с другой стороны и взял вторую руку. Его грудь слегка прижалась к её спине, согревая своим теплом.

— Посмотри на свои руки.

— Что?..

Думать о руках оказалось на удивление трудно, когда его дыхание щекотало ей шею. Когда его слова скользили вдоль её щеки. Почти так же, как ветер, который он посылал к ней столько раз за день. И всё же совсем иначе.

Ро́ус повернула голову, собираясь переспросить, но в тот же миг Бранан повернулся к ней, чтобы что-то сказать. Их губы едва не соприкоснулись.

Он замер.

Между ними не осталось ничего, кроме дыхания.

С такого расстояния Ро́ус могла видеть, как туман за его глазами клубится всё быстрее и быстрее.

Она опустила взгляд. Но не отстранилась. Он наверняка воспринял бы это как знак отвращения. Хотя, как ни странно, мысль о том, что её губы могут коснуться его губ, вовсе не вызывала в ней отвращения. Наоборот. Жар внезапно прилил к её щекам, и Ро́ус резко втянула воздух.

Бранан отпустил её руки и поспешно отступил. Впервые слепота словно взяла над ним верх — он зацепился ногой за ножку кресла и едва не споткнулся.

— Ты… Ты слишком много работаешь. У тебя руки огрубели и потрескались.

— Они всегда были такими.

Хотя до тех пор, пока Бранан не коснулся их, Ро́ус никогда особенно об этом не задумывалась.

— Ты сделала более чем достаточно. Оставь всё как есть. Остальными комнатами всё равно никто никогда не будет пользоваться.

— Ты меня увольняешь?

Если она потеряет этот заработок, то не сможет помогать семье. Другого места с такой щедрой платой ей никогда не найти. А до Урожайной луны оставалось ещё несколько недель.

— Нет.

Он явно удивился её вопросу. А затем нахмурился, и шрамы на его лице собрались в складки.

— Если только ты сама этого не хочешь.

От одной мысли о том, чтобы покинуть «Чёрный папоротник», у неё скрутило живот.

После всех часов, которые она провела, трудясь здесь, это место стало частью её самой. Но дело было даже не в поместье. Место в её сердце занял Бранан.

Она ещё не была готова его оставить. Пока нет.

— Мне нужны деньги, — сказала она.

— Да. Деньги.

— Для моей семьи. Мой отец болен. Его разум угасает. А кроме меня, нужно кормить ещё семерых сестёр.

— Разумеется.

Он снова отступал. Снова прятался в своём безнадёжном отчаянии.

Порой Ро́ус почти предпочитала его ярость — по крайней мере, тогда в нём чувствовалась хоть какая-то воля.

— Ну так что же, — произнесла она самым жизнерадостным голосом, на какой была способна, — ты собираешься учить меня играть на этой штуке или нет?

Наконец на его лице мелькнула та самая неуловимая улыбка. Правда, на этот раз она была мимолётной и печальной.

— Да. А завтра, вместо того чтобы тратить время на бессмысленные хлопоты по дому, мы начнём настоящие уроки.

— Настоящие уроки? — Он кивнул. — Я научу тебя читать и писать.

Ро́ус уставилась на него.

Писарь при священнике был единственным человеком во всём Муине-Бег, умевшим читать и писать.

Если Бранан научит её, перед ней откроются безграничные возможности для заработка. Горожанам постоянно требовался кто-нибудь, кто мог бы написать что-либо за них. Она сможет жить дома. Заботиться об отце и сёстрах. И при этом всё равно приносить в дом деньги.

— Это трудно? До Урожайной луны у меня осталось всего три недели. Многому ли можно научиться за такое короткое время?

Может быть, потом она сможет возвращаться сюда ради уроков. Это даст ей повод приезжать снова. Повод снова видеть Бранана.

— Да, — хрипло произнёс он. — Я всё время забываю, что срок твоего пребывания почти истёк и ты скоро меня покинешь.

Прозвучало так, словно он вовсе не хотел, чтобы она возвращалась. Когда Ро́ус только появилась здесь, он был так зол на неё. Наверное, теперь ему не терпелось вернуться к прежней одинокой жизни. Но он уже заманил её в этот новый мир, и теперь она вовсе не хотела от него отказываться.

— И всё же разве я не смогу научиться хоть чему-нибудь из писарского дела за оставшиеся несколько недель?

— Конечно, — ответил он. — Уверен, ты ещё многому сможешь научиться. Начнём завтра с самого утра.

— Спаси…

Она едва не забыла, что именно будет завтра.

— Но завтра мне нужно идти к воротам на встречу с Финном.

Ей было жаль тратить на это драгоценный день, однако припасы нужно было забрать, а заработанные деньги передать семье.

— Тогда послезавтра, — сказал Бранан тоном, не допускающим возражений.

— Спасибо, сэр.

Ро́ус вприпрыжку сбежала по лестнице, горя желанием поскорее закончить встречу с Финном и, возможно, уговорить Бранана начать уроки уже сегодня вечером. В конце концов, ему наверняка будет удобнее заниматься при тусклом свете свечей.

Бранан встретил её у двери.

— Ты спускаешься с горы?

Он и так знал, что она идёт туда — как ходила каждые две недели. Но, может быть, сегодня эту дорогу можно сделать приятнее.

— Почему бы тебе не пойти со мной?

Он слегка отпрянул, вскинув голову. Всё ещё так переживает из-за своего изуродованного шрамами лица.