— Подожди меня. Я иду.

Она стёрла пот с лица, хотя вечер был холодным. С каждым шагом накатывала новая волна головокружения, и Ро́ус брела по темнеющей тропе, перебираясь от дерева к дереву и хватаясь за стволы, чтобы не упасть. Впереди её ждал «Чёрный папоротник». Такой же неприветливый, как всегда.

Ро́ус толкнула входную дверь как раз в тот момент, когда солнце окончательно опустилось за деревья.

— Бранан! — позвала она.

Тишина.

Она опоздала.

— Бранан О’Клин! Где ты?

И тут нежнейшее прикосновение воздуха погладило её по щеке. Сердце Ро́ус взметнулось.

Нет. Она всё-таки не опоздала.

Ро́ус взбежала по лестнице и помчалась по длинному коридору к покоям Бранана.

В этой части дома царила тьма — здесь не открывали окон, чтобы впустить внутрь хотя бы сумеречный свет.

— Бранан.

Он лежал поверх покрывала, неподвижный, словно мёртвый. Туника валялась в стороне. Поперёк его груди, прямо над сердцем, зияла глубокая рана. Судя по её виду, появилась она уже довольно давно.

Ро́ус склонилась над очагом и развела огонь, чтобы в комнате стало и теплее, и светлее.

Грудь Бранана уродовала целая россыпь шрамов. Должно быть, ими было покрыто всё его тело.

— Ты действительно здесь? — прошептал он. — Или я снова вижу сон?

— Я здесь.

Он вздохнул.

— Во всех моих снах ты говоришь то же самое.

Ро́ус подняла его руку и прижала к своему лицу.

— Вот. Плоть и кости. Я здесь. Что с тобой случилось?

— Ты ушла, — произнёс он так, словно этим всё объяснялось.

Ро́ус нашла на полу его тунику, оторвала от неё несколько длинных полос ткани и принялась обматывать ими открытую рану.

— Я спрашиваю, как ты поранился?

Может быть, что-то случилось с топором, когда он пытался нарубить дров к приближающейся зиме. В конце концов, он был слеп. Просто Бранан так хорошо со всем справлялся, что порой Ро́ус об этом забывала.

Он покачал головой.

— Так я получил все свои шрамы.

— Что?

В его словах не было никакого смысла. Он накрыл своей ладонью её руку, когда она завязывала повязку.

— Это моё проклятие. Так появляются мои шрамы.

Ро́ус наклонилась ближе.

— Я не понимаю.

— Это следы всех людей, которые меня покинули. Я отвратительный человек. Грешник. Нераскаявшийся. И потому проклят. Каждый, кто узнаёт меня, а потом оставляет, оставляет на мне и свой след.

Он умолк.

Когда заговорил снова, голос звучал устало и медленно.

— Чем дороже мне человек, тем глубже рана.

Ро́ус опустила взгляд на зияющий разрез, пересекавший его грудь.

Это произошло потому, что она спустилась с горы, чтобы позаботиться о своей семье?

Чудо, что он вообще ещё жив.

Её пальцы осторожно прошлись по неровным, бугристым шрамам, испещрявшим его тело.

Сколько же ему пришлось выстрадать. Сколько вынести.

Его плоть разрывали снова и снова.

— Но я тебя не покинула, — сказала она. — Я здесь. С тобой.

Ро́ус взяла ещё одну полосу ткани, оторванную от его туники.

— Мы залечим эту рану.

— Оставь, — сказал он. — Уже слишком поздно. Сегодня Урожайная луна. Они пришли за мной.

— Нет. С тобой всё будет хорошо. Мне только нужно…

— Ты ничего не можешь сделать. Ты здесь. Ты вернулась, хотя сама больна, и этого достаточно.

Облака в его глазах почти совсем перестали двигаться.

Он был слаб. И слабел с каждой минутой.

— У меня есть одна последняя просьба.

— Какая?

Он поднял руку и запустил пальцы в её растрёпанные волосы.

— Я хочу, чтобы ты легла здесь, рядом со мной. И оставалась, пока всё не закончится.

Жизнь покидала его — медленно, капля за каплей.

Было ли тому виной кружившее снаружи воинство Слуа или смертельная рана, которую причинил ему её уход, Ро́ус не знала.

Но в одном она была уверена. Она не готова его потерять. И ни за что не ляжет рядом, покорно ожидая, пока он умрёт.

Ро́ус туго завязала повязку.

— Этого я сделать не могу.

Он отвернул голову. 

Такой несчастный.

Её горный дракон. И так непоколебимо уверенный в том, что никто его не любит. Подобная печаль делала его ещё более уязвимым для Слуа.

Она должна подарить ему надежду. Хотя бы искру счастья, чтобы им было труднее вырвать его душу. Её лица коснулось лёгкое движение воздуха — нежное и печальное, словно последняя Ро́уса уходящего лета.

Ро́ус поцеловала его в щёку.

— Я останусь с тобой, Бранан О’Клин, пока всё не закончится. Но сидеть сложа руки не стану.

Она поцеловала его в другую щёку.

— Я скучала по тебе, пока меня не было. Скучала по нашим прогулкам к волшебному пруду. Скучала по твоим ветеркам, которые следовали за мной по всему дому и слушали, как я болтаю ни о чём. Я даже скучала по твоему ужасному нраву.

Она склонилась ещё ниже.

Растрёпанные волосы упали вперёд, словно занавес, отгородив их от всего остального мира.

— Ро́ус… — прошептал он.

Она коснулась его губ своими. В тот же миг обе его ладони обхватили её голову, притягивая ближе. Он поцеловал её с такой силой, какой, как ей казалось, в нём уже не осталось. До этого мгновения Ро́ус и сама не понимала, насколько безраздельно её сердце обратилось к нему. Но его ладонь скользнула к её затылку, её пальцы запутались в его тёмных волосах, и с губ Ро́ус сорвался тихий стон.

Грохот удара о оконное стекло эхом разнёсся по комнате.

— Слуа.

Она почти забыла о тьме, кружившей снаружи.

— Я не позволю им забрать тебя, — сказала Ро́ус, бросаясь к окну и крепко запирая задвижку. — Ты обещал научить меня грамоте. Неужели нарушишь своё слово?

Стук в окно становился всё громче — сонм с яростью бился о стекло.

Ро́ус зажгла все свечи, которые принесла с собой, и расставила их по комнате Бранана.

— Я расставляю свечи, — объяснила она. — Сонм — порождения тёмных, забытых мест. Свет ослабит их силу.

— Ты не сможешь их остановить.

Бранан попытался сесть. Застонал от боли, но всё же сумел подняться.

— С самого дня, когда на меня пало проклятие, я знал, что именно сегодня они придут за мной.

— Тише, — отчитала его Ро́ус. — Проклятия существуют для того, чтобы их разрушать. Нельзя отчаиваться. Отчаяние ослабляет душу.

С оглушительным треском окно распахнулось. В комнату хлынула стая теней — они клубились, метались, хлопали крыльями. Дикая охота Подземного народа.

Ро́ус зажала ладонями уши, пытаясь заглушить их пронзительные вопли. Одна из тёмных фигур закрутилась в воздухе прямо перед Брананом, а затем опустилась на каменный пол, цепляясь за него когтистыми лапами. Высокая и худая, очертаниями похожая на человека, но вся состоящая словно из ломких костей, обтянутых высохшей плотью. Ро́ус встала перед Брананом, преграждая существу дорогу.

— Вы не можете забрать его, — сказала она. — Я видела его сердце, и оно доброе. Его душа вам больше не принадлежит.

Существо сделало шаг вперёд. Кожистые крылья плотно облегали тело, словно плащ. Вместо рта — острый клюв, а лицо было настолько чёрным, что никаких других черт разглядеть не удавалось.

— Отойди, Ро́ус, — сказал Бранан.

Она слышала, что единственный способ заставить сонм отказаться от намеченной жертвы — предложить взамен другую душу. Если ей удастся отвлечь их от Бранана, возможно, получится заключить какую-нибудь сделку.

— Возьмите меня вместо него! — выкрикнула Ро́ус, шагнув вперёд.

— Нет. — Бранан рывком оттащил её назад. — Это моя судьба, не твоя. Я этого не позволю.

И в тот же миг мимо неё пронёсся поток воздуха — яростный, неистовый. Крылья существа затрепетали под напором ветра, и оно издало чудовищный визг. А затем отскочило назад. Подальше от Бранана.

Ро́ус резко повернулась к нему.

— Пошли ветер.

— Что?

— По-моему, ему не нравится твой ветер, — объяснила она. — Слуа всегда летят на западном ветре. Почему мы запираем окна с западной стороны, когда кто-нибудь в доме болен? Почему прячемся по домам, когда бушует западный ветер? Они движутся на нём так, словно он их друг. Но твой ветер — не западный. И, кажется, им он совсем не друг.