Мы не могли говорить о Мэри Олан без скованности. Она стеснялась, когда вспоминала, как у нее развязался язык во время нашей второй вылазки вчетвером. Трезвая, Нэнси не доверилась бы мне — я был чужак.

Додд устроил первое парное свидание. Чувствовалась какая-то подспудная напряженность, непонятная мне. Мэри и Додд начали отсекать меня с Нэнси от разговора, заведя речь об уорренских друзьях минувших дней. Потом вспоминали о приличиях. Отношение Мэри ко мне было непринужденным и. дружеским, но с Нэнси она держалась покровительственно. Нэнси выпускала свои коготки ровно настолько, чтобы их было видно. Я отнес это на счет того естественного напряжения, которого можно ожидать между женой и бывшей подругой. Даже допустил, что Додд, поскольку ему предстояло какое-то время жить в Уоррене, решил, что лучший способ разрядить обстановку — это свести жену и бывшую подругу, чтобы сгладить острые углы.

Меня же это только радовало. Мой круг знакомств в Уоррене был ограничен. Люди, стоящие в фирме со мной на одном уровне, жили в Брукуэйз, благополучно обзаведясь женами и детьми. Несколько раз они приглашали меня на обеды. В течение вечера люди приходили и уходили, и среди них, надо признать, попадались привлекательные особы. Но у каждой такой особы оказывался муж, которому в этот вечер просто случилось находиться где-то еще. Так что Брукуэйз — даже если у вас есть такое намерение, а у меня его, безусловно, не было — неподходящее место для того, чтобы за кем-нибудь приударить. По сравнению с ним круглый аквариум — это просто потайное убежище в горах.

В нашей конторе, конечно, были девицы. Но Си-пи-пи смотрит на служебные романы, по-отечески нахмурив брови.

Уоррен — сообщество с плотно сомкнутыми рядами. Я был частью нового, послевоенного притока населения, человеком, которого сюда на время забросила профессиональная деятельность. Старая часть города, чопорно одергивая свои юбки, судачила про ужасные привычки «нового элемента» и потихоньку поднимала свой уровень жизни деньгами, которые мы привносили. Так что я вгонял себя в апатию авралами на заводе, горами работы, которую приносил из конторы домой, книгами из библиотеки, которые никогда прежде не удосуживался прочесть. Когда непоседливость вонзала в меня свои маленькие клыки, бродил по субботним барам. Тоскливое, скажу вам, это занятие — созерцать в дешевых заведениях маленьких шлюх в обтягивающих попки юбочках или лакированных примоднившихся хищных птиц в залах, где берут по доллару за коктейль. Музыка из игральных автоматов бьет вам по мозгам, а ваша похоть становится болезнью, приглушаемой лишь предсказуемостью позора.

За годы моих скитаний я пришел к выводу, что чем больше усложняется цивилизация, тем мощнее становится эффект одиночества. И понял, почему Си-пи-пи, «Дженерал электрик», «Дюпон», «Алкоа», «Форд», «Дженерал моторс», «Кодак» и все остальные хотели, чтобы мы благополучно женились. И все-таки многие из нас, с умами, отточенными в Шеффилде, Тауне, Стэнфорде, Гарвардской школе бизнеса и Массачусетском технологическом институте, остаются холостыми. Днем мы делаем так, чтобы все работало, двигалось и росло, а вечерами прохаживаемся по залитым неоном тротуарам, где по бедрам и лодыжкам шуршит нейлон и помада выглядит черной, когда свет над головой красный.

Несколько раз я доходил до той точки, когда акт вступления в брак становится целью, не привязанной к какой-то конкретной женщине. Казалось, только женитьба, пусть на безликом существе, успокоит зуд в крови теплом и близостью.

Поэтому-то я был благодарен Додду за то, что он ввел меня в общество, которое прежде меня не признавало. Мэри Олан открыла дверь, и город переменился. Сьюэлл, через Додда, при поддержке Олан, стал приемлем. Они увидели, к своему явному удивлению, что я безошибочно выбираю нужную вилку, что мои плечи не подбиты, что я умею завязывать галстук-бабочку и в состоянии поддерживать разговор, который абсолютно не касается геликоидальных зубчатых колес, точилок для резцов и промышленных абразивов. Вскоре я узнал, что старинные семейства Уоррена считают карьеру Додда в Си-пи-пи вызывающей и эксцентричной. Ведь для него были открыты юриспруденция, медицина и банковское дело, а он стал технарем. Работает на одном из этих новых заводов за рекой, занимается бог знает чем. Это просто удивительно, что он смог устроить свою отправку обратно домой. Вы ведь знаете, их рассылают во все концы, словно скот. А эта женушка, которую он где-то себе нашел, и впрямь, кажется, довольно милая, хотя вроде было ясно как божий день, что он должен был жениться на Мэри Олан... Как бы меня ни забавляло и ни раздражало отношение Старого Уоррена, я испытывал полудетский восторг оттого, что меня узнали и приняли.

Во время моего второго свидания с Мэри Олан Нэнси Рэймонд, отбросив табу, излила мне свою истерзанную душу. Какая-то женщина позвонила мне в контору и пригласила на вечеринку, которую она устраивала в клубе «Лоукаст Ридж». Я связался с Доддом, и он пояснил, что это сделано с его подачи. Мне предстоит захватить Мэри, чтобы мы могли поехать туда вчетвером. Позвонив Мэри, я обнаружил, что она получила такое же приглашение.

Апрельским субботним вечером состоялся коктейль человек на сорок в отдельном кабинете клуба, потом обед и танцы. Мое появление с Мэри Олан сделало для всех остальных гостей обязательным познакомиться со мной, отнести меня к определенной категории и мысленно внести меня в списки тех, кого следует приглашать на будущие светские мероприятия. Если, конечно, я пройду проверку.

Нэнси выглядела очаровательно в платье для званого обеда, идеально подходившем ей по цвету и покрою, — синевато-серый цвет оттенял ее глаза и подчеркивал восхитительную нежность кожи. После того как меня с регбистской точностью отпасовали из одной группки в другую, я оказался в тихом уголке вместе с ней.

— Человеку, который смешивал этот мартини, самое место в Уайт-Сандс, — сказал я.

Нэнси посмотрела за меня, потом на Додда, стоявшего с Мэри Олан в компании из восьми человек. Мэри, смеясь от души, держала Додда за руку.

— Ваше здоровье, — произнесла Нэнси, в два глотка осушила бокал и протянула его мне. — Пожалуйста, мистер.

Я принес ей другой. Она выпила половину, сказала:

— За Уайт-Сандс, — и допила до дна.

— Полегче, милая. А что, если это отрава?

— Ха! Принеси мне еще, дружище Клинт.

— Я не стану участвовать в твоем самоуничтожении, Нэнс.

— Тогда я сама схожу.

— Ладно, ладно.

Это было невеселое зрелище. Я спрашивал себя: а не пьяница ли Нэнси? Но решил, что нет. На пьющих женщинах особая печать. Их лица грубеют, их черты утолщаются, у них образуется налет на гортани. Значит, дело было в ситуации с Мэри Олан и нарастании той напряженности, которую я заметил при первом свидании.

Потом мы все сидели за одним столом на шесть человек. Я — между Нэнси и брюнеткой с ввалившимися глазами и таким резким смехом, от которого ее муж, сидевший через стол, заметно морщился, а люстры позвякивали. Нэнси каким-то образом умудрилась заполучить и на стол двойной мартини. Когда Додд потянулся за ним, она быстро схватила бокал. Нэнси уже достигла остекленевшего состояния с односложной речью. После слишком многочисленных неловких пауз в разговоре Мэри Олан взяла инициативу на себя. И хорошо справилась. Разговор бил ключом, выписывал замысловатые фигуры, проносясь туда-сюда перед мертвыми глазами Нэнси Рэймонд. Мэри то и дело втягивала меня в него с помощью каблуков, но я все-таки нашел время шепнуть Нэнси, чтобы она что-нибудь съела. Однако ее огромный кусок ростбифа с кровью так и унесли нетронутым.

Мы пили кофе, когда она резко встала. Разговор оборвался, и Додд тоже начал подниматься из-за стола.

— Не ты, — сказала она ему очень отчетливо. — Мне нужно пройтись. С Клинтом.

Он едва заметно кивнул, и я ушел с Нэнси. Она шла с непоколебимым достоинством до тех пор, пока мы не оказались на улице, а потом крепко вцепилась в мою руку. До этого прошел дождь. Звезды и луна прятались за тучами, но нам все было видно в свете, льющемся из окон клуба.