Когда связка начала склеиваться, Ная принялась жульничать. Лёгкий ветерок, тот самый, которым она выпроваживала котов и гоняла пыль, толкал покрышку вбок на середине маха, и та сбивалась с привычного хода.

— Твари не качаются по расписанию, — объяснила она, когда я в очередной раз со свистом ударил по пустому месту. — Секач хотя бы идёт прямо, а с грызнем договора нет. Он прыгнет вбок именно тогда, когда ты решишь, что достал его. Не угадывай наперёд, смотри и подмечай детали.

— А можно мне тварей помедленнее? — взмолился я после шестого промаха.

— Запишу тебя на покрышку, она безотказная, — пообещала эльфийка.

Под конец Ная спустилась с эстакады и стала переходить с места на место. То слева встанет, то позади меня, то у самого бокса, а я должен был держаться между ней и покрышкой в любой момент маха, куда бы «грызня» ни мотало.

— Она пойдёт не к тебе, а ко мне, — сказала она без улыбки. — Понимать это мало, надо ещё и успевать.

Успевал я поначалу плохо, но хранительница своего добилась. Последние три захода прошли чисто: шаг, вспышка, удар, отход. Покрышка злобно крутилась там, где меня уже не было, а я загораживал Наю спиной.

— Всё. — Она поймала покрышку за бок обеими руками, прошла с ней полшага, гася размах, и придержала, пока та не остановилась. — На сегодня довольно. Что понял?

Я сел на край эстакады. Ноги дрожали мелко и постыдно, спина под курткой была мокрая, плечо ныло, отбитая грудь напоминала о себе при каждом глубоком вдохе. Кожа глушила удары, но усталость и синяки остались.

— Понял, что от одной кожи толку мало, — сказал я, отдышавшись. — Что палец на кнопке держать труднее, чем сам фонарь. И что тренировать надо ноги, а не руки.

— Хороший ученик. Тугодум, но прилежный. — Ная села рядом и стряхнула снег с моего плеча. — Дома говорили, что защитник живёт привычками. У тебя их пока три с половиной, придётся наживать остальные.

Система за весь вечер не подала голоса, видимо, покрышка с нарисованной мордой не сошла за противника. Спорить я не стал.

Мы сняли тренировочный снаряд и закатили обратно в угол бокса, трос я смотал и спрятал под эстакаду. Место вышло рабочее и ничьё, мы сюда ещё вернёмся, и не раз.

Обратно шли обычной дорогой, не прячась и не петляя. Скрываться после двух часов спарринга с покрышкой казалось смешным; пар от меня поднимался столбом, и любой встречный без труда опознал бы человека, который чем-то занимался ночью в гаражах. Уже шёл третий час ночи, и по дороге нам так никто и не попался.

— Силой не поделюсь, — предупредила Ная, угадав мою мысль на подходе к дому. — Покрышка охотой не считается.

— А если с нарисованной мордой? — попробовал я поторговаться.

— Никак. — Торг Ная не поддержала.

Решение про Петровича пришло по дороге между гаражами и домом. А если по правде, оно дозрело ещё у ларька, пока я разглядывал в отражении соседа за чтением объявлений.

Хватит! Мы два взрослых человека из одного двора, а я бегаю от него по гаражам, как пацан. И бегаю ночью, когда во дворе водится всякое. Что ему можно сказать, а чего нельзя, станет видно по разговору, но бегать больше не стану.

— Чего пыхтишь? — спросила Ная. — Что надумал?

— Что в нашем дворе слишком много ночной жизни, пора сокращать желающих прогуливаться за полночь.

Двор стоял тёмный, ни одного горящего окна. На скамейке у подъезда, ссутулившись и спрятав руки в рукава, сидел Петрович. Пакета при нём уже не было. Видать, потерял нас на тропах, вернулся короткой дорогой и ждал давно: снег вокруг скамейки был плотно утоптан.

Ная на ходу сжала мой локоть и тут же отпустила.

— Привет, сосед, — поздоровался я с поднявшим голову орком. — Есть разговор.

Арт

Глава 12

— Не на скамейке же, — сказал Петрович, поднимаясь. — Мороз десять градусов, третий час ночи. У меня дома чайник есть. Пошли, сосед, а то ты сейчас начнёшь мне тут про звёзды втирать.

Притворяться, что вышел за хлебом, он не стал, просто отряхнул с рукавов налипший снег и пошёл к своему подъезду, не оглядываясь.

Ная чуть повела плечом, мол, решай сам. А решать-то тут особо и нечего. Мне надоело бегать от Петровича, а стоять на морозе после двух часов борьбы с покрышкой хотелось меньше всего.

У Петровича была тесная двушка со старыми обоями в мелкий цветочек. На вешалке в прихожей теснилась одежда на все случаи жизни. В углу кухни стояла гиря, и явно не для красоты — линолеум под ней продавился круглой ямкой. Пахло табаком и жареным луком. Над столом висела полка с инструментом, разложенным строго по размеру. Фотографий на стенах не было.

— Садитесь. — Петрович выставил на стол три разнокалиберные кружки. — Заварка своя, магазинную не признаю. Чай крепкий, другого не держу.

К чаю нашлись карамельки, початая пачка сушек и отдельно на дощечке кусок сала с прожилками и полбуханки чёрного хлеба. Сало он резал сам, тонко, и ломтики ложились ровным рядком, полупрозрачные по краю.

— Ешьте, — распорядился он. — Ночь длинная, а вы с мороза.

Петрович налил нам чаю до самого края. Сквозь личину на меня смотрел орк с тяжёлой челюстью, нижними клыками, зелёной кожей и косым белым шрамом через бровь. За эти дни я привык к его настоящему лицу и уже не разглядывал украдкой. Ная села к стене, обхватила кружку двумя руками. Потом взяла ломтик сала на чёрном хлебе, откусила и ненадолго прикрыла глаза.

— Просолилось как надо, и чеснока в меру, — одобрила Ная. — Вкусно у тебя, Петрович.

— Тёщин рецепт. — Петрович сел напротив со своей кружкой. — Двенадцать лет уже как её нет, а делаю всё по нему. Ладно, начну я. Следил я за вами три раза, если считать сегодняшний.

— Следил ты так себе, — сказал я.

— А я и не умею. — Он отхлебнул чай. — Меня другому учили, сосед.

Тут не поспоришь.

— А ходил-то за нами зачем? — Я взял с дощечки ломтик сала и тоже попробовал. Вкусное!

Началось не с меня. В конце октября у гаражей стали пропадать собаки. Петрович заподозрил тварей — сталкиваться с ними ему уже приходилось. Дважды выходил ночью на поиски, ничего не нашёл и разозлился. Потом приехала Ная.

— И тут ты начал шастать, — сказал он мне. — Уходишь в одиннадцать, приходишь глубокой ночью — иногда весёлый, иногда битый. Я думал, дело молодое, мало ли? Потом заметил, что у гаражей тихо сделалось и следы пропали. Вот и пошёл посмотреть, чем вы там занимаетесь.

— Так спросил бы. Чего красться-то?

— И что бы ты мне ответил? «Гуляю», и всё? Я сперва сам разобраться хотел. — Петрович отодвинул дощечку. — Я тут двенадцать лет живу, сосед, почти всех знаю. Дядя Коля по ночам один в сторожке сидит. Во втором подъезде молодая мамка с ребёнком. Они же даже не увидят, что к ним лезет.

Он помолчал, повертел кружку.

— А неопытный охотник иной раз сам тварь к дому приводит, — продолжил он. — Думает, оторвался, а она за ним три квартала крадётся. Ты уже дома, а она у подъезда сидит. Видел я такое.

На последних словах Петрович помрачнел.

— Не хочу, чтобы у нас так вышло.

— Ты с ними воевал? — спросил я.

— Ходил на зачистки. Давно и не здесь. — Он отставил кружку. — А у вас кто? Ты да девочка в нарядном пуховике.

Ная приподняла бровь. Я едва заметно качнул головой, и она промолчала.

— Как вы их находите? — спросил Петрович после затянувшейся паузы.

Я прикинул, что можно сказать, не выдав Наю.

— Она их чует, — сказал я.

Петрович перевёл взгляд на Наю и смотрел долго, оценивающе.

— Видящая? — спросил он.

— Нет.

— А кто? — Петрович не отставал.

— Просто чует, — повторил я. — Издалека. И знает, с какой стороны. Большего сказать не могу.

— Ну, не хочешь — не говори, — уступил Петрович. — А ты, стало быть, их бьёшь? И чем?