Дома я разложил покупки и сел подсчитать расходы. Продано восемь монет, выручка шестнадцать тысяч. На снаряжение и хозяйство ушло шесть с половиной, девять с половиной вернулись в заначку. Все траты на двоих этим не покрыть, но часть денег за раскладушку и еду я отбил. Впервые за неделю после подсчётов захотелось не вздохнуть, а улыбнуться.

Оставалось разобраться, где сегодня спать. Ещё одну ночь на раскладушке я бы не выдержал.

— Ладно, — сказал я, глядя на прислонённую к стене сложенную раскладушку. — Ты была права, она не переживёт зиму, а я на ней тем более.

Ная откинула край одеяла и подвинулась. Она уже переоделась в футболку, шерстяные носки и, как выяснилось, новые варежки.

— Ты собираешься в них спать? — не поверил я.

— Они мне нравятся, — с достоинством ответила эльфийка. — На них олени.

Возразить было нечего. Я выключил свет и полез под одеяло.

Диван у меня и правда был широкий, сам его выбирал два года назад по принципу «чтоб развалиться звездой». Я лёг с краю, оставив между нами место ещё для одного человека. Полежал, прислушиваясь к её дыханию. Ная повернулась, придвинулась ко мне и устроила голову у меня на плече.

Вот тут и выяснилось, что к такому жизнь меня не готовила.

Ная прижималась ко мне всем телом, и с каждой минутой лежать спокойно становилось труднее. От волос пахло снегом и мёдом. Она дышала мне в шею и положила руку на грудь, пощекотав подбородок варежкой. Может, для хранительниц в таких объятиях ничего особенного и не было, но я-то обычный мужик. Уставился в потолок и принялся перебирать складские позиции по алфавиту. Гвозди, гофрокороб, грызень обыкновенный… На последнем вышла заминка, зато немного полегчало.

Повязку она сняла ещё вечером. Подсохшая царапина теперь оказалась рядом с моим шрамом.

Ну, хоть что-то в этой ночи симметрично.

— Спи, защитник, — сонно сказала она мне в плечо. — Ночью хорошо бился, днём хорошо торговался.

— Это одно и то же, — сказал я в потолок. — Просто оружие разное.

Она тихо засмеялась и ещё теснее прижалась ко мне. Спасибо, вот теперь точно усну. Я добрался в своём складском алфавите до матрасов, махнул рукой и ещё долго лежал, слушая её ровное дыхание.

Проснулся я за секунду до будильника и выключил его на первом писке. Рука, на которой спала Ная, затекла до полной потери чувствительности. За ночь девушка перебралась ко мне почти целиком. Прижалась щекой к плечу, закинула на меня ногу. За окном стояла ноябрьская темень, из-под одеяла вылезать не хотелось.

Я осторожно попробовал вытащить руку. Ная заворчала, и я замер. Может, ну её, эту работу? Минут на десять…

— Не возись, — пробормотала она, не открывая глаз. — Спи, до будильника ещё вечность.

— Будильник уже прозвенел, — сообщил я ей в макушку.

— Для смертных, — уточнила хранительница и обняла меня крепче.

Я прикинул, что двадцать минут опоздания вполне спишутся на переполненный трамвай, закрыл глаза и впервые за очень долгое время забил на работу.

У противоположной стены на нас с немым укором смотрела одинокая сложенная раскладушка.

Ничего, переживёт.

Арт

Глава 6

В четверг не случилось ровным счётом ничего, и это должно было меня насторожить.

На работу я опоздал на двадцать минут, ровно настолько, чтобы свалить на трамвай, и мне даже поверили. Логисты за весь день не задвоили ни одной накладной. Склад сошёлся с первого раза, что вообще небывалое дело. Витёк с обеда ходил вокруг моего стола и напоминал про завтрашнего Гоги, будто ребёнок про цирк, а к четырём успел выяснить у Ленки, до скольки его отпускают, вернулся и торжественно доложил всему отделу, что до одиннадцати.

Дома Ная забрала пульт и включила сериал, в котором все любили кого угодно, кроме собственных супругов. От медовых лепёшек с рынка осталось две штуки. Свою она ела по крошечному кусочку и то и дело стряхивала крошки с колен на ладонь.

— Эта дева лжёт, — сообщила она на середине серии.

— С чего ты взяла? — Я оторвался от экрана.

— Слишком спокойно дышит. — Ная отломила ещё кусочек. — А этот глуп, но у него добрый конь.

Конь был хорош, тут не поспоришь. В одиннадцать легли оба на диван, и странно мне от этого уже почти не было.

Высокий стиль Ная теперь доставала, будто парадный сервиз, для торжественных объявлений и для гостей. А ещё утром за завтраком спокойно попросила передать соль и пожаловалась, что мой ларец опять врёт про погоду. Ни «смертный», ни «изволь». Когда она успела освоиться, я так и не заметил. Кажется, где-то между белорусской сметаной и варежками.

Ночь прошла тихо, без тварей и вылазок в темноте. Я проспал полные восемь часов и проснулся за пару минут до будильника, бодрый и почти счастливый. Оставалось пережить один рабочий день.

Ная сидела на подоконнике и хмурилась.

— Что? — Я сел к столу, потирая лицо. — Тишина же, радоваться надо.

— Тишина, — согласилась она, глядя во двор. — Три ночи подряд твари шли, а теперь две ночи никого. Знаешь, когда в лесу замолкает мелкое зверьё, Александр?

— Когда… выспалось? — предположил я.

— Когда приближается кто-то крупный. — Она спрыгнула с подоконника и потянулась за чайником. — Ешь давай, не то опоздаешь.

Я не стал говорить ей насчёт «накаркаешь». Во-первых, это она мне запрещала гадать вслух, а во-вторых, у неё и без гаданий выходило убедительно.

В пятницу народ с утра доживал неделю. Витёк уже дважды напомнил про Гоги и один раз про то, что столик у окна. Я кивал, поддакивал и обсуждал планы на вечер. Попью пива с другом, приду домой. Обычная пятница, если не считать эльфийки, которая меня там ждала, и восьми монет из двадцати пяти на счётчике Покрова.

В половине шестого, когда отдел уже начинал шуршать куртками, у меня на столе зазвонил внутренний телефон. Я вздрогнул, как ошпаренный.

— Тихонов, — сказала трубка голосом Элины Викторовны. — Зайдите.

Отдел проводил меня сочувствующим гулом. Вызов в семнадцать тридцать пятницы по всем офисным приметам означал испорченные выходные, а то и заявление по собственному в понедельник. Знали бы они, какие у меня теперь приметы.

Элина Викторовна стояла у окна. На столе не было ни ноутбука, ни привычных стопок бумаг. Совершенно пустая столешница. Почему-то именно это мне не понравилось больше всего.

Зато на подоконнике появилась вещь, которой я раньше не видел, — фигурка из хрусталя или очень чистого стекла. Гранёная снежинка-переросток на подставке горела холодным огнём в свете потолочных ламп. Я поймал себя на том, что разглядываю её слишком уж внимательно.

«Смотреть сквозь», — одёрнул я себя и отвёл глаза. Просто сувенир, у всех начальников есть подобные.

— Садитесь. — Она не обернулась. — Два вопроса, и пойдёте отдыхать. Выходные вы заслужили.

Я сел и невольно выпрямил спину.

— У вас хорошее зрение, Тихонов? — спросила она, всё ещё глядя в окно.

Я не сразу сообразил, что это вообще ко мне. Ждёшь про остатки, а тебе про зрение. Лицо, кажется, удержал.

— Единица, — сказал чистую правду. — На медосмотре проверяли.

— Единица, — повторила она и наконец повернулась.

На миг я снова увидел её без личины. Острые уши, слабое сияние вокруг фигуры, черты, слишком правильные для человеческого лица. Поспешно опустил взгляд на край стола.

— А живёте вы, если не ошибаюсь, у Старых гаражей? — Тон был прежний, рабочий. — Район спокойный?

Четыре твари за три ночи. Пса сожрали, до дяди Коли в его же сторожке чуть не добрались. Ещё бы понять, почему она об этом спрашивает.

— Спокойный. Даже скучный, — ответил я, продолжая разглядывать край стола. Смотреть ей в глаза пока не хотелось.