— Есть и обстоятельство, касающееся самого просителя, — продолжил старшина, подняв взгляд на меня. — Ночью на воротах Дома Цехов разогревали железо плотным потоком Ци. Сторож видел свечение, дуб под полосой подпалён. Дозволения на такую работу у мастера Кая нет. И уж тем более никто не дозволял ему портить ворота Дома, какой бы знак он на них ни оставил. Порча цехового имущества остаётся порчей, даже если произведена в память покойного. Донесение о случившемся в Серый Дом мною составлено, и это дело будет разбираться своим порядком.

За моей спиной кто-то шумно втянул воздух. Ещё минуту назад на верхней ступени перешёптывались двое подмастерьев, теперь и они притихли.

Я помнил Мариуса Костолома у ворот Короны, его бесцветные глаза и предупреждение о первом незаконном выбросе внутри Старой Стены. Молчальня, затем разбирательство. Тогда я кивнул. В ночь у ворот сила шла в ладонь открыто, и я прекрасно знал, что её заметят.

Расстояние до помоста вдруг показалось очень коротким. Несколько шагов через свободную площадку, край стола на удобной высоте. Я опустил взгляд на выписку, заставил пальцы разжаться и отвёл поднявшийся поток в Нижний Котёл. От края страницы пахнуло тёплым воском печати.

Ещё этого не хватало, расплавить собственное доказательство, пока старшина объясняет всем, какой я опасный.

— За ворота отвечу там, куда меня вызовут, — сказал я. — В обращении по Виго прошу прочесть выписку Аврелия целиком. Там записан и час его явки живым. Эту часть писарь видел сам.

Ланцо кивнул Сухареву. Я передал подлинник секретарю и проследил, как тот положил его рядом с копией, проверил печать, после чего начал читать.

Голос у Сухарева был тоньше голоса старшины, однако в затихшем дворе его слышали хорошо. Виго явился к двери Избы после вечернего боя Часов. Назвал себя. Дежурный писарь отказался открыть книгу вовремя и внёс собственный отказ в запись. Дальше шло опознание тела по приметам, а затем час смерти со слов лекаря и подписи тех, кто оставался при телеге.

Когда прозвучало признание Аврелия в своём отказе, старшина литейщиков поднял глаза. Клещ подвинул к себе копию, словно хотел проверить эту строку ещё раз. Я смотрел на их руки и впервые за утро почувствовал, что бумагу действительно читают.

Ланцо дождался последнего слова и мягко спросил:

— Сам писарь Свеча явился? Мы могли бы услышать, при каких обстоятельствах он составил позднюю запись. Он у нас в списке приглашённых есть, Сухарев?

Секретарь проверил лист и ответил, что среди явившихся его нет.

Ланцо перевёл взгляд на меня.

Я понимал, что сейчас мне очень пригодился бы Аврелий возле арки, с книгой под мышкой. Последний раз я видел его уходящим к больной матери: он собирался той же ночью увезти её к родне, подальше от людей, которые грозили убить её за открытую погостную книгу. Адреса он мне не оставил. Вчера, обходя старшин, я дважды заворачивал к Избе на Кладбищенском Взвозе. За стойкой сидел другой писарь, пожилой и глуховатый, и оба раза ответил одно и то же: Свеча взял несколько дней по семейной надобности, куда уехал, не сказал. Я оставил для него записку с днём и часом Совета. Дошла ли она, я не знал. Выходило, что сегодня за всех нас должна была говорить одна его печать.

— Писарь в отъезде по семейной надобности, мне вчера подтвердили это в самой Избе, — ответил я. — Выписка его зарегистрирована. — Я подавал требование сверить её с подлинной книгой, секретарь может показать запись. Если у Совета есть вопросы к писарю, прошу вызвать его из Избы. А пока здесь лекарь, который сидел возле Виго до смерти, и возчик, доставивший его к этой двери.

Ланцо позволил им говорить.

Алекс поднялся и подошёл к помосту, оставив короб у нашей скамьи. Он выглядел худым и совсем молодым под высокими окнами, особенно рядом с массивным Мехом. Но когда начал рассказывать, голос у него был тот самый, которым он у Берты запрещал Виго вставать. Ровный, усталый, с такой привычкой к точности, что я невольно перестал теребить край бумаги.

Он объяснил, что поддерживал грудной жар Виго составом и следил за работой проводника. Мастер оставался в ясном сознании, сам попросил записать передачу клейма и диктовал её по частям. После оттиска ещё говорил с Бертой. Сердце остановилось позже, и Алекс назвал время относительно боя Часов, которое указал Аврелию в ту же ночь.

— Таким образом, распоряжение и час смерти мы опять получаем от вас, — заметил Ланцо, откинувшись в кресле. — Вы понимаете затруднение Совета, лекарь? Отдельного подтверждения вашим словам пока не прозвучало.

Алекс посмотрел на него, затем на Сухарева, державшего перо над книгой.

— Я записал то, что больной мне продиктовал, — ответил он сухо. — И сообщил писарю время, когда у этого больного остановилось сердце. При телеге оставались люди, они могут сказать, когда он говорил. Если вас интересует моя работа, спрашивайте про неё. Я отвечу, что делал и что видел.

Ланцо немного помолчал, разглаживая копию ладонью.

— Тяжёлый больной, лекарь, в последние часы нередко говорит то, что хотят услышать люди у его постели, — произнёс он с сочувствием. — Особенно если эти люди много для него сделали. Вы уверены, что мастер понимал, какую бумагу диктует?

— Он меня дважды поправил, — ответил Алекс. — Я написал «передаю знак», он велел переписать на «клеймо», сказал, что знак у всякой лавки над дверью висит. Потом, когда я дочитал до конца, попросил прочесть ещё раз, с середины, где про свидетелей, и только после этого велел подавать клеймо под оттиск. А после оттиска Берту попросил мешок под головой поправить, потому что шея затекла. В бреду люди просят воды или зовут мать, старшина. Проверять, правильно ли лекарь записал слово, в бреду не станут.

Голос рыжего оставался спокойным. Я видел, как он сцепил пальцы за спиной, и вспомнил, сколько раз эти руки проверяли сердце Виго, пока я занимался совсем другим.

Возчик встал после него, с трудом выбравшись из тесноты между скамьёй и чужими коленями. Он подошёл к помосту, поклонился и сразу посмотрел на меня, как будто ждал, куда становиться.

Я показал на свободное место у Сухарева. Ланцо спросил, знал ли мужчина Виго прежде.

— Прежде не возил, господин старшина, — ответил тот, то комкая, то расправляя шапку. — В тот вечер наняли от Подола до Избы. Мастер в телеге лежал, голова приподнята. По дороге говорил много, я слышал, на каждую колдобину ворчал. Ещё петь принялся, когда к подъёму подъехали. У Избы тоже голос подавал, писаря звал. Я его привёз живым, в этом готов своим именем подтвердить.

— Имя привезённого вы узнали от нанимателя? — уточнил Ланцо. — И плату за дорогу получили от него же?

Возчик растерянно взглянул на меня, потом снова на старшину.

— Сам мастер назвался, у двери, громко. Про приметы свои говорил, велел писарю посмотреть. Плату кузнец дал, как условились. Я за серебро вёз, дорога в гору, господин старшина, до кладбищ телега сама не катится. Только про живого вы спрашиваете или про плату? Живой был. Мёртвый на выбоине так ругаться не станет.

По ступеням прошёл короткий смех. Мех усмехнулся, проведя ладонью по бороде, и заметил, что дорожная брань на Виго похожа.

Ланцо улыбнулся вместе со всеми и подождал, пока смех уляжется.

— Благодарю, добрый человек, развеселили вы нас, — сказал он. — А за нынешнее утро вам, выходит, тоже кузнец заплатил? Утро у возчика, полагаю, тоже денег стоит.

— Заплатил, — ответил возчик и, спохватившись, торопливо прибавил: — Так я ж за утро взял, господин старшина, слова мои тут ни при чём. Утро у меня тоже не казённое, я бы за это время два воза отвёз, а то и три, если с Рудной…

— Разумеется, — мягко согласился Ланцо. — Ступайте на место.

На ступенях больше не смеялись. Возчик пробирался к своей скамье, сердито оправляя рукав, за который кто-то зацепился, и на меня уже не смотрел.

Я видел, как Ланцо укладывает каждый ответ туда, где ему удобнее. Лекарь работал со мной, возчик получил деньги. До того, что человек видел у телеги, разговор всякий раз добирался и тут же уходил в сторону. Я поднялся, но Сухарев уже объявлял следующего свидетеля, и пришлось остаться стоять у нашей ступени.