Смерти должны были подтвердить или опровергнуть каждое место. А по этим малым жилам она со временем могла бы найти главные артерии системы: великие линии силы, несущие магию в самой сырой форме, ту, что питала каждое царство.
Хотя он никогда бы ей этого не сказал, Серафине не хватило трёх удачных жертвоприношений, чтобы найти первую.
— Я всё гадала, когда ты придёшь, Уайард.
Её голос был таким же старым и скрипучим, как деревянное кресло, в котором она сидела.
Китт шагнул вперёд. Он не ожидал схватки, но всё равно напрягся, готовясь к ней. Тёмная магия, покрывавшая её руки, вытянула из её тела почти всю жизнь. Ему оставалось только гадать, за чем она гналась.
— За вечной жизнью, конечно, — ответила она так, словно слышала его мысли.
И, возможно, слышала.
Неважно.
— Если ты желаешь вечной жизни, Серафина, тогда вечную жизнь ты и получишь на Мисторне.
Китт надел на неё цепи и больше ничего не сказал, пока они возвращались порталом в его дом.
Порталы, маленькие разрывы в линиях, даже такие небольшие, какими пользовался он, требовали жертвы. Она использовала других людей, а Китт? Он использовал магов. Серафина закричала, когда он вырвал кусок её души, чтобы скормить линии, достаточно для пути туда и обратно.
Первый месяц он был с ней настолько справедлив, насколько мог. Кормил, выпускал из темницы, позволял время от времени почувствовать солнечный свет.
А потом она рассмеялась над ним.
Он уже не помнил точно, за что и когда, только то, что предложил ей больше доброты, чем она когда-либо знала, а она всё равно плюнула ему в лицо и рассмеялась так, будто он был самым жалким созданием, которое ей когда-либо доводилось с удовольствием наносить на карту.
— Ты здесь в такой же ловушке, как и я, — сказала она. — Просто я хотя бы знаю, кто я такая.
Китт присел перед ней, взял её за запястья и вскрыл их, пока источник не иссяк, чтобы на месяцы подпитать все чары в камере, используя её жизненную силу вместо своей. Когда она продолжила смеяться, он запихнул её в большой металлический саркофаг, подогнанный под её хрупкое тело, с тысячами игл внутри, которые впивались в кожу и высушивали её каждую секунду каждого дня. Не прошло и суток, как её смех стих, и Китт нашёл болезненное удовлетворение в тишине.
Он говорил себе, что это справедливо. Что он вершит правосудие ради её жертв, и, может, отчасти это даже было правдой, но не поэтому он это сделал. Где-то под этим оправданием он знал это, так же как Мисторн знал, когда согревался вокруг него, пока он кормил остров чем-то тёмным.
Тогда Китт впервые понял, на что способен, когда никто не смотрит, и это был не последний раз.
Он построил Бухту Ужаса, чтобы держать там худших магов всех времён, и поместил туда Венди, поддерживая это место крепким и живым, пока Холли была в Воране и пыталась вспомнить место, которое не забыло её.
Да. Он делал и хуже.
— Я буду снаружи, — сказал он.
Холли посмотрела на него с тем нечитаемым выражением, которое застыло на её лице с тех пор, как они покинули Водопады. Китт отпер дверь, толкнул её и удерживал её взгляд, пропуская Холли вперёд.
Звук, донёсшийся изнутри, когда дверь открылась, был сырым и надломленным, и он подумал, что Холли рухнет прежде, чем успеет переступить порог. Китт не мог смотреть, не мог видеть, как она плачет, как её руки зависают над ранами Венди, слишком боясь коснуться, но нуждаясь в уверенности, что она жива.
Это он с ней сделал.
Китт почти полностью прикрыл дверь и зашагал по коридору, отойдя достаточно далеко, чтобы дать им немного уединения. Венди ни за что не стала бы говорить о кинжале, если бы знала, что Китт слушает.
Однако то, что он услышал, заставило его сердце заныть.
Хотя он не мог разобрать слов, их тон передавал каждую эмоцию, для которой, как он знал, слов не хватало. Он слышал звук двух людей, нашедших друг друга после слишком долгого пребывания во тьме. Голос Холли, ровный и тихий, рядом с надломленным хрипом Венди, — они обе восстанавливали себя прямо в этот миг.
У Китта никогда не было такого: человека, способного одним своим присутствием заново сотворить воздух в комнате. До Холли. Он позволил этому осознанию осесть внутри, слушая, как где-то за его спиной, во тьме, прилив начинает медленно возвращаться.
Он доверял ей. Вот голая правда, очищенная от любых тактических попыток вернуть кинжал или любой стратегии, которую он мог бы придумать, чтобы заставить её остаться. Просто доверие.
«Пожалуйста, не разбивай мне сердце снова».
Он сказал это у Водопадов, когда мерцающая вода была тёплой на их коже, а вся постыдная уязвимость была полностью видна на его лице. Китт, который не просил ничего ни у кого дольше, чем существовало большинство королевств, стоял перед девушкой и просил её, умолял не разбивать его.
За дверью голос Венди повысился, в нём появилось что-то резкое и испуганное, прежде чем в ответ прозвучал успокаивающий голос Холли. У него возникло желание подкрасться ближе, вырвать тень из тела и отправить её внутрь подслушивать.
Доверие. Ты ей доверяешь.
Он посмотрел на фонарь в конце коридора, наблюдая, как пламя колышется от сквозняка, тянущего с той стороны, где, теперь, когда он задумался, он не был уверен, что вообще прокладывал ход. Магия, державшая Бухту, давно обрела собственную жизнь, и он бы не удивился, если бы скала треснула, открыв ходы, уходящие обратно в тёмные внутренности острова. В места, которые даже Китт никогда полностью не наносил на карту. Мисторн отдавал свои тайны выборочно, а другие хранил до конца времён.
Он полагал, что сам не так уж отличался.
В нём тоже были вещи, которые он до конца не нанёс на карту. Вещи, жившие внутри так давно, что обрели собственную жизнь, пустили корни во тьме и стали частью основы, что он обнаруживал лишь тогда, когда что-то грозило его распутать. Прямо как Холли. Она была для него постоянной угрозой. Для его сердца.
Дверь открылась, и Китту пришлось подавить удивление, когда скрип выдернул его из этой проклятой тоски. Холли вышла наружу, лицо ничего не выражало, хотя глаза покраснели от слёз, нос распух, а губы опухли от тихих рыданий, которые она разделила с сестрой.
— Ну? — прошептал он.
Свет дрогнул за её глазами, так же как что-то дрогнуло за той дверью, в разговоре, который он не смог услышать. Что бы это ни было, оно жило за ровным взглядом Холли, в месте, которое она пока ему не показывала. Она смотрела на него, эти голубые глаза были ясными и несли их тайну с такой стойкостью, которая могла обмануть почти любого.
Почти.
— Дай мне время, — прохрипела она, её голос был едва громче шёпота. — Я добуду его.
Китт удерживал её взгляд в мерцающем свете фонарей Бухты Ужаса, с голосом Уоррена в голове и грохочущим приливом, возвращавшимся за их спинами.
Ты должен ей доверять.
— Хорошо, — просто ответил он.
— Ты должен это сделать, — отчеканила Холли. — Это единственный способ, чтобы она мне поверила, а ты смог вернуть их доверие.
Он кивнул, крепко зажмурился и поцеловал девушку в лоб, затем проводил обратно к камере Венди и открыл дверь. Венди подняла взгляд с пола, глаза широко распахнулись и заблестели, когда Холли рядом с ним напряглась на полсекунды, прежде чем он схватил её за руку и втолкнул внутрь.
— Раз уж ты не хочешь оставаться на Мисторне добровольно, — выплюнул он с таким ядом, какой только смог собрать, — можешь гнить рядом со своей сестрой.
Холли споткнулась и удержалась за стену, но не посмотрела на него, когда он захлопнул дверь. Взмахом руки он запер замок на двери Венди, и щелчок эхом прокатился по коридору, пока не растворился в ничто. Даже для него этот звук показался зловещим.
Китт шёл один по извилистым проходам, обратно сквозь умирающий свет фонарей и покрытые соляной коркой стены. Он вышел из пещеры и сказал себе, что верит ей.
