Когда её ладонь легла в его, пальцы переплелись с его пальцами, он постарался не думать о том, какой мягкой она ощущалась в его хватке.

Когда они вошли в кромешно тёмную пещеру, Холли крепче сжала его руку. Запах рассола и кровавой магии густо висел в воздухе, покрывая ноздри солью, пока море за их спинами глушилось до низкого ритмичного пульса.

Единственное, что он слышал поверх него, был звук её сглатывания.

Китт вёл их по ходам по памяти тысячи спусков, большинство из которых совершал один и с куда менее сложными чувствами к тому, что ждало внизу.

Первый незажжённый фонарь появился за поворотом. Взмахом пальцев он пробудил магию, и та пульсом прошла сквозь остров, пока он не почувствовал бьющееся сердце каждой живой вещи на Мисторне. Одной мыслью, простым образом в сознании, он зажёг все фонари, освещая извилистые туннели, из которых состояла Бухта Ужаса. Десятилетия соли и грязи цеплялись за стены, ракушки спиралями обрастали фонари. Прошло не меньше двадцати лет с тех пор, как он в последний раз их зажигал. В конце концов, пленники должны страдать.

— Ты никогда их не зажигаешь, — прошептала Холли.

Китт повернулся к ней и со всей искренностью, на которую был способен, ответил:

— Я сделал это для тебя.

Девушка ничего не сказала, и лёгкий укол разочарования сжал его губы. Он не был уверен, что хотел услышать от неё, но, видимо, надеялся на что-то.

Проход открылся в главный коридор Бухты Ужаса, его потолок вздымался во тьму. По обе стороны скалы тянулись железные двери, большинство из них были зачарованы его магией, чтобы удерживать худших тёмных магов вне досягаемости мира. Он построил эту тюрьму, будучи уверенным в её нерушимости, в собственной способности удержать всё, что он туда поместит.

Китт отогнал заблудшую мысль, когда они с Холли остановились перед простой железной решёткой, оставленной незапертой. Может, он и был самоуверен, но Китт точно знал: пленник внутри не сможет уйти.

— Нам нужно было ненадолго сделать остановку, — пробормотал Китт.

— Ради чего?

Китт не ответил, только толкнул дверь и жестоко улыбнулся, когда та со скрипом открылась. Там, подвешенный на двух крюках, рвущих плоть прямо под ключицами, висел Майлз.

Майлз поднял голову. Тёмные круги подчёркивали измождённое выражение лица и мёртвые глаза. Он посмотрел на Китта, затем на Холли, и по его лицу проскользнуло что-то похожее на облегчение, прежде чем его перебила вина.

Китт молчал. Он обдумывал свои слова для Майлза с тех пор, как тот выбрал эту шлюху вместо него, но ничто не казалось достаточно хорошим. Ничто не могло передать всю глубину, с которой горела ярость Китта.

Первой двинулась Холли. Она пересекла камеру и присела перед Майлзом, пока не оказалась на уровне его повисшего лица, подняв руку, чтобы коснуться его челюсти так нежно, словно держала птицу с перебитыми крыльями.

— Майлз, — всхлипнула она и, не оборачиваясь к Китту, сказала: — Что ты с ним сделал?

Китт отвёл взгляд к стене, изучая каменную поверхность, испещрённую соляными пятнами, и места, где камень так долго плакал влагой, что та вырезала в нём борозды.

Он не мог смотреть на то, чем стал Майлз. Даже несмотря на то, что это было меньше, чем тот заслуживал за своё предательство.

Он думал о Майлзе на корабле Кейда, по ту сторону всего, что Китт для них построил, и о том, как тот улыбался, отдавая Холли за мешочек пыльцы фей и свободу Венди. Всё купленное ценой Холли.

Хуже всего было то, что Китт его понимал, и, возможно, именно это болело сильнее всего. Он понимал, каково это — смотреть на кого-то и решать, что этот человек стоит всех разрушений. Он сам произвёл тот же расчёт в Морях Времени, когда Уоррен держался на воде в метре от него, а в руке была пыльца, которой хватало на двоих, и он сделал этот выбор почти без колебаний. Выбор, который сделал бы снова.

Но понимание не растворяло злость. Не на Майлза и уж точно не на себя. Оно лишь делало её тяжелее и сложнее.

— Почему? — тихо спросила Холли у Майлза. — Почему ты продал меня Кейду?

Вопрос удивил Китта. Он думал, Холли поддержит любой шаг ради защиты сестры. Она думала об Уоррене? Её больше волновала его потеря, чем сестра? От этой мысли его ледяное сердце немного согрелось.

— Ты знаешь почему, — ответил Майлз, его голос был стёрт почти до хрипа.

— Скажи, — потребовала она.

— Потому что я люблю её.

Майлз сглотнул, голос у него звучал как гравий, и Китту пришлось снова отвернуться, когда полились слёзы.

— Потому что я полюбил её с первого момента, как она попала на Мисторн. Я пытался не любить, но не смог остановиться, и я… — его голос сорвался, и Китт сжал челюсть так крепко, что заныли зубы. — Прости, Холли. Прости за то, чего это тебе стоило.

Повисшая тишина была почти осязаемой, потому что только двое из них знали истинную цену: жизнь Уоррена.

Китт развернулся и тяжёлыми шагами пошёл прочь. Майлз не заслуживал знать, что Уоррена больше нет. Не заслуживал оплакивать брата, которого сам приговорил к смерти в тот миг, когда отвёл Холли на этот богами проклятый корабль.

— Пора идти, — процедил Китт, голос эхом разнёсся по пещерному пространству. — Сейчас же!

Когда Холли подошла достаточно близко, он схватил её за локоть и потянул обратно за порог. Она позволила, хотя он чувствовал сопротивление и видел, как она не сводит глаз с Майлза, пока дверь не встала между ними.

Когда он запер её, то почувствовал, как этот взгляд обратился к нему.

— Не надо, — буркнул Китт.

— Я не собиралась ничего говорить.

Он видел, как она сжала губы в тонкую линию. Он знал Холли. Она определённо собиралась что-то сказать, и он испытал облегчение, что хоть раз она сдержала свой язвительный рот.

Они шли в тишине, вниз, вниз, вниз, пока не добрались до одинокой камеры на самом дне Бухты. Это была камера, где он держал худших из худших. Собственно, именно в ней он когда-то держал Кейда. Теперь же она стала домом для Венди Дарлинг.

Дверь была тяжелее остальных, переплетённая такими древними чарами, что металл за годы накопленной магии, спрессованной во что-то живое, приобрёл слабое свечение в свете фонарей. Когда он коснулся двери, металл загудел под ладонью. С тех пор как Венди оказалась внутри, он укреплял её каждый месяц. Китт подумал о состоянии Венди: грудная клетка разорвана, бледная кожа лишена жизни от воды, в которую её погружали в любое время суток. Год тьмы и медленной жестокости наказания, созданного не для того, чтобы убить, а чтобы длиться всю жизнь.

— Ты делал и хуже, — сказала Холли у Водопадов.

Бусинки багровых глаз смотрели на него из затемнённого жилого пространства. В воздухе густо висел привкус крови, вынуждая Китта дышать коротко, чтобы не подавиться.

— Серафина Восс, — сказал он.

Единственным ответом стал медленный скрип кресла-качалки, когда она подалась вперёд, обводя его светящимся взглядом, прежде чем снова начать раскачиваться.

В Воране её называли кровавым картографом, хотя этот титул звучал куда менее дерзко, чем её преступления на самом деле.

— Сорок три человека, — пробормотал Китт. — Перерезанные горла, кишки, разложенные по мостовой, глаза, помещённые в черепа животных…

И это были лишь поверхностные детали преступлений.

— Ты пыталась открыть лей-линии.

Когда Китта оставили сторожить тёмных магов, его также оставили защищать главные жилы магии, связывавшие все царства между собой. Если бы тёмный маг получил доступ к крупной магической жиле, это могло бы стать катастрофой для существования, каким они его знали.

Серафина почти сделала это, и действовала умно: никогда не практиковалась над одним и тем же слабым местом в ткани времени дважды и всегда оставляла после себя тёмный след какого-нибудь другого мага, чтобы сбить его со своего следа.

— Сорок три человека, — повторил он. — В точных координатах, чтобы нанести на карту каждую линию под королевством.