Кэлэраши, сделав свой заход, разворачивались так же лихо, как и налетали, уходя обратно широкой дугой. Вот только довершить намеченный ими манёвр не успели.

Прогремели пушки, выплюнул в упор по не успевшим уйти всадникам волной картечи. Следом, отстав всего на пару мгновений, вновь рявкнули мушкеты; вышедшим вперёд стрелкам второй шеренги даже целится не нужно было. Повернул мушкет в сторону врага и жми на курок; не в того, так в другого попадёшь. Вот большинство и попало!

Задний ряд уходящей конницы просто исчез, будто крошки хлеба, смахнутые ладонью со стола: кони валились кучей, друг на друга, а уцелевшие, не успев осадить, впечатывались в этот завал на полном скаку. Снег на десяток шагов вперёд из белого стал бурым и над этим месивом ещё с минуту стоял розовый пар от свежей крови на морозе, смешиваясь с пороховым дымом. Кто-то из уцелевших, придавленный собственным конём, полз в сторону на локтях, волоча перебитую ногу, а над полем, перекрывая ржание, повисли крики раненых.

— Всё, эти больше не полезут, — спокойно констатировал фельдмаршал. — Чуть ли не наполовину проредили. Да куда!..

— Ну, князь же! — сдобрив это восклицание целой руладой непечатных выражений, я с досадой сплюнул в снег. — Куда⁈ Они и так бегут!

Вот не хотел же Вишневецкого, зная его горячность, во главе правого фланга ставить, но куда там⁈ Что он, что Радзивилл мне тут что-то вроде уже порядком забытого на Руси местничества устроили, напоминая о своей роли союзников и не желая подчинятся никому, кроме меня самого. Именно поэтому я официально всем войском и командовал, отдав на самом деле бразды правления Скопину-Шуйскому, а на флангах усиленные стрелецкими полками Пудовки, расположились Вишневецкий и Радзивилл.

И вот теперь великий коронный гетман, выскочив с польской конницей за раздвинутые стрелками решётки, бросился вслед за кэлэрашами, вырубая отставших воинов. Третья шеренга стрелков, уже готовая было разрядить мушкеты в спины бегущего врага, опустила оружие. Стрелять, значит попасть в укрывших своими спинами отступающего врага поляков.

— Ну, хоть ума хватило вовремя отступить, — проворчал Никифор, смотря на возвращающийся союзников. — Вон, сипахи с места стронулись. Эти бы их в тонкий блин раскатали.

— Эти бы раскатали, — согласился я, наблюдая за начавшей разгон первой линии тяжёлой конницы османов. — Тысяч десять будет, не меньше.

Не успел снег осесть после картечного залпа, как земля под ногами уже начала дрожать по-новому — тяжелее, глубже, чем от лёгкой кэлэрашской конницы. Первый отряд сипахов, шёл рысью, набирая разгон постепенно, будто нарочно давая время оценить, насколько слитный напор этой грозной силы неудержим.

— На Вишневецкого прут, — потёр перчаткой заиндевевшую бороду Грамотин, глядя, как сипахская лава разворачивается всё на тот же правый фланг, где ещё дымились остатки кэлэрашской атаки. — Одним ударом наш правый фланг смять надеются.

Я не успел ответить; с другой стороны, с левого крыла и центра, донёсся другой звук, не такой слитный, дробный: татарская конница, все десять тысяч разом, налетала широким рассыпным строем, охватывая остальное войско по фронту, размазываясь разрозненными отрядами по всей линии сразу.

— В врассыпную идут, — заметил Никифор, придерживая коня. — От мушкетного залпа хотят уберечься.

Залп ударил с опозданием на несколько мгновений — татарские кони, малорослые, но резвые, скакали по открытому пространству рывками, меняя направление на скаку, и потому часть пуль ушла туда, где всадники были секунду назад, другая, прошла мимо, не задев рассыпавшихся словно горох всадников, выбив из седла лишь малую часть степняков.

— Мимо, почти все мимо! — выругался кто-то в строю, не веря собственным глазам.

Татары же, подойдя на убойную для лука дистанцию, тут же осадили коней вполоборота и дали залп из луков; не единым слитным дождём, а частым, дробным, потому что каждый стрелял в своём темпе, кто быстрее, кто чуть позже, и оттого стрелы шли почти беспрерывно, одна за другой.

Деревянные щиты, выставленные перед стрелецким строем, приняли на себя большую часть стрел; глухой стук о доски слышался чаще, чем крики, но часть стрел, пущенных по навесной дуге, находили свои цели, выбивая стрелков из строя одного за другим.

— Ох! — коротко вскрикнул один, хватаясь за шею, куда стрела вошла неглубоко, вскользь, но кровь тут же залила ворот.

Другой, стоявший чуть дальше, осел молча — стрела ударила прямо в глаз, и упал он не сразу, а будто мгновение ещё стоял, не понимая, что уже мёртв, прежде чем подломились колени.

Рявкнули пушки, хлестнув картечью по крутящимся в хороводе всадникам, но татары, хоть и бросились врассыпную, отпрянули не назад, а в стороны, вновь натягивая луки. Второй мушкетный залп, ещё немного проредил их ряды, но тоже не принёс результата. На месте убитых всадников тут же появились другие, свежие и это повторялось снова и снова: одна группа откатывалась под картечью, теряя людей, а вторая уже неслась, с другой стороны, засыпая строй стрелков и пушкарей градом стрел.

— Вот привязались, собачьи дети! — Скопин-Шуйский машинально положил руку на эфес сабли. — Так и будут перед строем кружить. А у нас Вишневецкому на правом фланге помочь некому.

— Как же некому? — ощерился глава государевой охраны в ответ. — Для того у тебя, князь Михаил, драгуны с рейтарами в резерве и стоят. На любой фланг на своих конях мигом доскачут.

— Драгун мы покуда прибережём, — возразил ему фельдмаршал. — Битва только началась. Скачи к Михайлову, — велел он вестовому. — Пусть со своими снайперами окаянных проредит.

На правом фланге тем временем конница сипахов уже набрала скорость, грозя смести всё на своём пути. Их доспех был тяжелее кэлэрашского — панцири, шлемы с бармицами и потому первый мушкетный залп не произвёл того же опустошения, что выстрелы по лёгкой молдавской коннице: падали немногие, а остальные продолжали накат, смыкая ряды на месте выбитых.

— Второй отряд сипахов разгонятся начинает, —заметил Никифор, вглядываясь вдаль. — Сметут они гетмана. Как есть сметут!

Я обернулся к взгорку позади турецкого строя, откуда за первым отрядом сипахов уже выдвигался второй, ещё десять тысяч тяжёлой конницы, только начинавшей свой разбег.

— Посмотрим.

Словно услышав своего главнокомандующего, грохнули залпом полковые пушки. Картечь прошла по переднему ряду насквозь, и там, где мгновение назад неслась плотная масса всадников, вдруг образовался провал; кони валились на скаку, ломая ноги себе и соседям, а те, что оставались в седле, натыкались на этот завал, теряя ход. Вновь грянул залп из мушкетов, довершая сумятицу. Добравшиеся до рогаток всадники закружили перед преградой, разряжая пистоли почти в упор через колья, целясь туда, где стрелецкий строй стоял плотнее всего. Часть из них спешилась, надеясь растащить рогатки. В ответ полетели гранаты, сбрасывая всадников со взбесившихся коней.

— Выстоят, — раздвинул губы в хищном оскале Никифор. — Ей Богу, Фёдор Борисович, выстоят! Этак они и второй удар отразить смогут!

И словно услышав его выкрики, вражеские всадники, застрявшие у рогаток под гранатами и мушкетным огнём, начали расходиться в стороны.

— Отходят! — крикнул было кто-то в строю, но тут же сам и осёкся.

В открывшийся между конницей проход быстрым шагом входили гайдуки со вскинутыми фитильными аркебузами наперевес.

Гайдуки остановились в считанных шагах от рогаток — так близко, что дальше и целиться не требовалось и дали залп почти в упор. Тяжёлые пули прошли сквозь щиты, будто те были не дощатые, а бумажные, и строй в этом месте разом просел: кто падал замертво, кто оседал, зажимая пробитую грудь или живот.

Не давая стрелкам опомниться и перезарядить мушкеты, гайдуки тут же отбросили в снег ещё дымящиеся аркебузы, перезаряжать было некогда, да и незачем и, выхватив из-за поясов короткие боевые топорики, с широким лезвием на одной стороне и острым клевцом на другой, бросились к самим рогаткам, кто, перепрыгивая через них там, где колья пониже, кто рубя по верёвкам, которыми колья были связаны между собой.