— Напраслину ты на меня возводишь, Фёдор Борисович, — и бровью не повёл Ефим, продолжая набивать брюхо. — Мои рейтары давно уже на ночлег устроились. Мы первыми в эту деревню зашли, — пояснил он.

Я кивнул, нисколько не сомневаясь в сказанном и, заставив себя отлепится от печки, тоже присел на покрытую овчиной лавку.

— Хозяева где?

— В пристройке заночуют, — громко чавкая, сообщил генерал. — Да ты не сомневайся, царь-батюшка, — хмыкнул он. — Я старику серебряный рубль сунул, так он, даже выйдя за дверь, поди, кланяться не перестал. И на дворе не зима.

— Да уж лучше бы зима, — орудуя ложкой, не согласился с ним Никифор. — Насквозь отсырел, — пожаловался он.

Дверь тяжело скрипнула и в дом ввалился Грамотин. Дьяк привычным жестом смахнул капли влаги с лица, встряхнулся словно мокрый пёс, потянул с плеч подбитую мехом накидку.

— Плохие вести, государь, — заявил он с порога, — шведы Рижский замок беспрерывно штурмуют. Сказывают, уже на стенах бой идёт. Не сегодня, так завтра замок падёт.

Я замер, не донеся ложку с кашей до рта, тяжело вздохнул, осмысливая услышанное. Выходит, совсем у Подопригоры дела плохи. Из последних сил держится. Хотя, наверное, в этом и моя вина есть. Всё-таки с тысячью воинов, к тому же обученных конному бою, а не сражениям на стенах крепости, противостоять всей шведской армии, к тому же поддерживаемой горожанами, было довольно сложно. А всё дефицит полков и огромные расстояния, на которых ведутся боевые действия. Пехота, что пригодилась бы Якиму в Риге, только сейчас из Ревеля сюда подошла.

— Что о потерях известно? Подопригора жив?

— Того не ведаю, государь, — Грамотин протопал к столу, оставляя грязные разводы на выложенном на полу половике. — Гонца из головного дозора возле дома встретил. Тот сообщил только, что в самой крепости бой идёт.

Плохо. Похоже торопится Густав Адольф до подхода русского войска вопрос решить. Вот и бросил в бой все свои силы. Выстоит ли Подопригора до завтра? Не факт. И тогда, в случае поражения в грядущем сражении, шведский король сможет укрыться за стенами города, поставив меня перед перспективой долгой осады. И это в тот момент, когда с юга турецкая армия надвигается!

В тот вечер полковник Домарацкий больше ничего интересного добавить не смог. Знает, мол, только, что османы большим числом идут и Каменец-Подольский уже обложили, и всё. О численности турецкой армии, её составе и тем более планах на военную кампанию, оставалось только гадать. Потому и решил я выждать время, не суетясь и не поря горячку. Всё-таки от Риги до того же Каменец-Подольского с тысячу километров будет. И это по прямой, если целеустремлённо через леса и болота ломиться. Не думаю, что Кёсем-султан, начав эту войну, прямо-таки именно до меня добраться жаждет. Валиде-султан просто увидела возможность; начавшийся распад Речи Посполитой и решила принять участие в её разделе.

Вот и пусть воюют. На пути османских полчищ столько городов и крепостей; умаются брать. Тем более, что теперь, практически наверняка, осознав опасность, всколыхнётся вся шляхта, встав на защиту своей страны. Пускай они с басурманами и сражаются. Я им даже успехов в этом деле пожелаю. Глядишь, турки где-то на полпути к Балтийскому морю окончательно и застрянут.

Тут, правда, приходилось учитывать вероятность того, что какая-то часть турок могла двинутся в сторону Крыма. Но здесь я поделать ничего уже не смогу. Тут только на осеннее бездорожье, Перекоп с его стенами и полководческое мастерство воеводы Колтовского уповать приходится. Можно, конечно, Густава на подмогу послать. Очень уж новоиспечённый великий князь просился, но последствия этакого хода конём, я даже себе представить боюсь; как для себя, так и для турок.

В общем, на военный союз с Радзивиллом я согласился, подразумевая, что он и против шведов направлен будет, о готовности дать отпор турецкому султану во всеуслышанье объявил и, дождавшись подхода к Вольмару своей пехоты, двинулся, как и собирался до этого к Риге на выручку осаждённому гарнизону.

— Яким упёртый, — заявил Никифор, начав подниматься из-за стола. — Наверняка о том, что мы уже близко ведает, а значит, до последнего держаться будет. Я посты проверю, Фёдор Борисович.

— Проверь, — машинально ответил я, размышляя о предстоящем сражении. — А ты, Иван Тарасьевич, завтра ещё до сражения доподлинно выясни, что там с замком. Если не выстоит Яким, то может в плен попал. Мы тогда его на Банера сменяем. Зря, что ли, генерал-губернатора в Вольмар с собой тащили?

— Как скажешь, государь, — кивнул в ответ дьяк. — Значит, сражению быть?

— Быть, — нехотя признал я. — Ты, конечно, попробуй, завтра Густаву Адольфу хотя бы полугодичное перемирие предложить, ещё раз о солидарности христианских стран перед лицом османской угрозы напомни. Но думаю, что напрасно всё это.

Дождь, ливший всё утро, наконец утих. Он ушёл так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь мокрую, раскисшую землю. Грязь была густой, липкой, и она хлюпала под ногами ратников, засасывала копыта коней, заставляя проявлять усилия перед каждым шагом. Колеса телег и пушек оставляли в ней глубокие борозды, сочащиеся влагой.

Вдалеке, на берегу Двины, виднелась Рига. Город тонул в серой дымке, упираясь высокие острыми шпилями в хмурое небо.

Я поднёс к глазам подзорную трубу, всматриваясь в строящееся на поле перед городом войско. Под ритмичную барабанную дробь сотни одетых в лёгкие латы воинов с длинными пиками и мушкетами прямо на глазах превращались в грозную стену с стоящими в промежутках между полками пушками.

Затем я перенёс наблюдение севернее на стоящий рядом с городом замок. Где-то там за стенами горели пристройки: конюшни, склады, дома для прислуги. Клубы чёрного, густого дыма поднимались к небу, окрашивая его в тёмно-пепельный цвет. Но цитадель всё ещё держалась, приветствуя подошедшее русское войско развевающимся на Свинцовой башне алым прапором (полковое знамя).

— Что скажешь, Дмитрий Михайлович, — обернулся я к Пожарскому. — Вроде успели?

— Успели, ваше величество, — поджал губы тот. — А только, чтобы к замку пробиться, сначала шведов одолеть нужно. А у них город за спиной. Иного выхода, кроме как в лоб атаковать, почитай, и нет.

Я покачал головой. В лоб атаковать — не вариант. Поле после нескольких дождливых дней раскисло так, то по нему не то, что на лошади проскакать, нормально пройти проблематично. Брось в атаку тех же кирасиров, мигом увязнут, став прекрасной мишенью для пушек и мушкетов противника. Да и лёгкая конница ненамного дальше продвинется.

И с флангов обойти — идея ничуть не лучше. Там атаковать, под обстрел с городских стен попасть, да в выставленные испанские козлы прямо под обстрелом упереться. И наверняка, ещё какие-нибудь неприятные сюрпризы имеются.

Хуже нет, начинать битву на условиях врага, когда он к твоему приходу вдумчиво подготовился.

— Что делать будем, Дмитрий Михайлович? Атаковать?

Пожарский набычился, упрямо поджав губы, мотнул головой, всем своим видом выражая несогласие.

— Нельзя нам первыми в бой вступать, Фёдор Борисович, — выдавил он из себя. — Не выйдет из сей баталии ничего хорошего.

— Шведы тоже в атаку не пойдут, — оглянулся в нашу сторону Грамотин. Дьяк никакой воинской должности в моём войске не занимал, потому и остался при мне, в отличие от генералов, ускакавших к своим полкам. — Густав Адольф, чай, не дурак этакую позицию оставить.

— Не пойдут, — согласился я с ним. — На этаком поле, кто первым сражение начнёт, тот и проиграет. А шведам спешить некуда.

— Так может, отступим покуда, ваше величество, — предложил глава заморского приказа. — Обойдём это поле да другое поищем. А там, может, и земля хоть немного подсохнет.

— Отойти — это хотя бы на день, но сражение отложить, — тяжело вздохнул я. — А шведы тогда снова на штурм замка пойдут. Ты уверен, Иван Тарасьевич, что Подопригора ещё ночь продержится?