Вот только большого выбора у меня не было. Мой расчёт на то, что гетманы не выдержав, попытаются прорваться на Запад в сторону Варшавы не оправдался. Дни сменялись неделями, но и Жолкевский, и Ходкевич продолжали сидеть за крепостными стенами, словно им и дела не было ни до приступившего к осаде Гданьска Густава Адольфа, ни до воцарившихся в Варшаве и Вильно Владислава с Кшиштофом Радзивиллом. Между тем, я вместе с войском продолжал топтаться практически на одном месте, не решаясь оставить у себя за спиной сразу две польские армии.

Больше тянуть было просто нельзя. Вот я и выступил со всей своей армией в сторону Полоцка, приказав вернувшемуся на воеводство в Смоленск боярину Шеину так же выдвинутся к этому городу с востока. Оставить на произвол судьбы важнейший в Восточной Беларуссии город, Жолкевский никак не мог, и двинулся следом, уничтожая отставшие отряды и выбирая возможность для решительного удара.

И тут такая удача. Царское войско, застрявшее в чистом поле у переправы. И ни оврагов перед ними нет, не ставших ненавистными гетману острожков. Есть где тяжёлой коннице разгуляться. Вот и торопится гетман, боясь упустить русские полки за реку.

— Что скажешь, князь⁈ — Скопина-Шуйского вместе с Валуевым я застал возле пушек. Остальные командиры ускакали к своим полкам, готовясь к бою.

— Мы готовы, насколько это возможно, государь, — хмуро ответил князь, играя желваками.

Злится. Это сражение я князю фактически навязал. Не привык фельдмаршал без должной подготовки в битву ввязываться. Основательно к каждому бою готовится.

— Сдюжим, Фёдор Борисович, — попытался сгладить неловкое молчание Валуев.

— Должны сдюжить, Григорий Леонтьевич, кивнул я пушкарскому генералу. — На твои пушки теперь вся надежда. В прошлой битве пушкарям свою удаль показать не удалось, зато в этой всё, на что способны показать должны.

— Ляхи! Ляхи скачут!

Показавшаяся из леса польская конница сразу рванула вперёд, стремясь вспороть изгоном спешно строящихся у реки ратников. Вот только добраться до мечущихся в панике московитов лёгкой польской конницы набранной в основном из околичной шляхты и казаков не удалось. Появившийся со своим отрядом Подопригора, успел перехватить вражеских всадников в самый последний момент, буквально в полусотне шагов от огрызавшихся одиночными выстрелами стрелков. Яростный рёв двух сошедшихся в сшибке конных масс, скрежет стали, хлопки пистолетных выстрелов. На пару минут сотни всадников закружились в кровавом водовороте беспорядочной сечи и польская шляхта отпрянула назад, вытесненная в поле более многочисленным и лучше вооружённым отрядом.

— Начинается. Сейчас гетман всей своей силой ударит — приник Син-Шуйский к подзорной трубе. — Главную задачу шляхта выполнила. Убедились, что перед нашим войском чистое поле и никаких ловушек нет.

— Начинается, — продублировал князя я, смотря на выстраивающуюся для атаки тяжёлую польскую конницу. Впереди этаким наконечником для копья встали гусары. Следом за ними на поле выехали кирасирские полки, панцирная конница, рейтары. По бокам к грозной, одной из лучших в Европе кавалерии пристроились оправившиеся после удара Подопригоры шляхетские хоругви.

— Одним ударов выиграть битву решил, — продолжил делиться наблюдениями фельдмаршал. — Смело.

— А чего тут думать, — не согласился с ним Валуев. — Я бы тоже, застав вражеское войско на марше, сразу все силы в бой кинул. Тут любое промедление врагу на пользу играет.

Гусары пошли не галопом — они разгонялись постепенно: сначала двигались шагом, затем перешли на рысь, и вот уже лошади скачут в полный карьер. Крылья за спинами всадников трепетали, создавая жуткий свистящий звук, леденящий душу. Длинные копья, внушающие своими размерами ужас, опустились вниз, грозя смести всё на своём пути.

Вот только намеченная ими в жертву пехота уже давно не паниковала. Впрочем, как не паниковала она и раньше, при первом натиске врага. Заранее предупреждённые о приближении врага, стрелки просто ждали, изображая толпу. Заряженные мушкеты, одетый доспех, примкнутые к фузеям штыки. Уже во время атаки шляхетской конницы, ратники начали строиться: быстро, расторопно, без суеты. Каждый знал своё место в строю, каждый ждал команды сержанта, пропуская вперёд стрелков первых шеренг, каждый привычно потянул оружие из-за плеча, изготавливаясь к стрельбе. К тому моменту, когда польская конница, разогнавшись, неслась через поле во весь опор, стрелковые полки были готовы к бою.

— Красиво, — не сумев скрыть облегчение, выдохнул я. Всё же терзал глубоко внутри червячок сомнения. Справятся ли, успеют? Как ни крути, тренировки — это одно. Реальная выучка именно в бою проверяется.

Первый залп не произвёл на поляков никакого впечатления. Ощетинившая копьями лава продолжала стремительно надвигаться, похоронив под копытами упавших с коней неудачников. Второй — тот же эффект.

— Дозволь встретить, господин фельдмаршал, — затряс бородой Валуев, сжимая огромные кулаки.

— Погоди.

— Что⁈ Опять погоди⁈ Да сколько можно, Михаил Васильевич!

Я тоже оглянулся на князя, с трудом сдерживаясь, чтобы не отдать приказ Валуеву. Уж больно страшно накатывала волна польской конницы. Неудержимо накатывала, не обращая внимания на потери от вражеских выстрелов. Сомнут же! По моей вине сомнут! Это же я настоял на своём идиотском плане, я сунул отборные полки под копыта гусар!

— Вот теперь бей!

— Бей! — раненым медведем взревел Валуев, в порыве чувств грохнув кулаком по одному из стволов

Два десятка пушек оглушительно рявкнули, вбивая гранаты в плотную массу конницы, продолжали стрелять, сменяя друг друга, шеренги стрелков. И всё же польская конница, несмотря на потери, продолжая нестись вперёд, грозя ворваться в ряды пехотинцев.

Сейчас! Я невольно зажмурился, мысленно представляя ту кашу из тел, что оставит после себя тяжёлая кавалерия.

— Труби, — рявкнул фельдмаршал стоящему рядом горнисту.

И следом за рёвом трубы за несколько мгновений до того, как передние кони должны были врезаться в строй, под дёрном поднялись острые колья. Частокол длиной в полверсты.

Передняя волна всадников врезалась в препятствие на полном скаку. Страшный треск ломающихся рёбер, конское ржание, вопли — первые десятки рухнули, пронзённые кольями насквозь. Лошади падали, ломая ноги, всадники летели через головы и натыкались на второй ряд кольев. Тела и трупы лошадей образовали живой завал, о который споткнулись следующие ряды. И в эту кашу из шевелящихся тел и бьющих копытами, полетели сотни гранат, брошенных вышедшими вперёд гренадерами.

Вновь выстрелившие пушки, ударившие в этот раз картечью, довершили разгром. Остатки деморализованной конницы откатились назад, оставив перед стрелковыми полками нагромождение из искромсанных, окровавленных тел.

— Неужто победа? — срывающимся голосом спросил Валуев и тут же озаботился, смотря вслед удирающим полякам. — догнать бы, а то уйдут, в следующий раз из крепости не выманишь.

— Не уйдут — покачал я головой. — Их теперь Подопригора до самого Минска провожать будет. С особой любовью и заботой. Всё, — оглянулся я на Скопина-Шуйского. — Уходит эпоха рыцарской конницы и её таранных ударов. Это мы сегодня гетману наглядно доказали. Теперь на поле брани властвуют стрелковые полки.

— И пушки!

— И пушки, — согласился я с Валуевым. — Куда же без них?

Небо над головой было низким, свинцовым, тяжёлым. Ветер — пронизывающий, злой, солёный — рвал паруса, трепал волосы матросов, заставлял снасти петь на сотне разных голосов. Воздух пах солью, мокрым деревом и был наполнен тем особым, ни с чем не передаваемым напряжением, которое всегда приходит перед боем. Тяжёлые, холодные брызги перелетали через высокие борта, оседая на лицах, смешиваясь с потом. На реях, высоко над палубами, трепетали длинные вымпелы, и ветер играл ими, как знамёнами.

Адмирал Янис Ольгердович Литвинов стоял на ахтеркастеле (высокая кормовая надстройка) Клото, флагмана на котором держал свой вымпел, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в резной деревянный поручень. Его глаза впились в горизонт, где из клочьев тумана проступали паруса шведов: пять больших галеона в центре, пять каракк и восемь галеасов по флангам.