— Но отец!

— Слушай, что я тебе говорю, мальчишка!

— Хорошо.

— Ты не будешь слишком задирать цену на торгу, а если они попросят дать им проводников, чтобы направить к деревням нападавших, ты дашь им!

— А если они потребуют дать им аманатов?

— Разве у нас мало калга? — с иронией посмотрел на своего отпрыска старый тойон.

А вот остальным колошам повезло гораздо меньше. В проливе, отделяющем остров Баранова от материка и других островов архипелага, их ждали не только катера, но и большие корабли русских. Большую часть каноэ потопили артиллерийским огнем, другие были изрешечены пулями вызывавших у индейцев суеверный ужас митральез. Таким образом все они были уничтожены, а немногих уцелевших выловили из воды и, связав, отправили в трюмы.

Избегнуть плена удалось лишь нескольким оставшимся незамеченными тлинкитам, сумевшим добраться до спасительных берегов вплавь. И разнёсшим весть о небывалом побоище по всей Аляске.

Как ни странно, оставшимся на острове колошам повезло гораздо больше. Утром того же дня они попытались атаковать один из русских отрядов, но наткнулись на плотный огонь из винтовок и митральез. И как-то так случилось, что первыми в завязавшейся перестрелке погибли именно призывавшие к продолжению войны тойоны и знатные воины-анъяди.

Так что, когда атака была отбита, оставшиеся в живых поспешно отступили, а еще через несколько часов прислали парламентеров и согласились на капитуляцию. Скоро их примеру последовали остальные, и уже через три дня сопротивление продолжали оказывать лишь незначительные группы наиболее непримиримых индейцев, которых планомерно выслеживали «аландцы», проводниками которым служили их же соплеменники-тлинкиты, сдавшиеся парой дней раньше.

Победа была полной, но, как всегда бывает в таких случаях, вследствие ее возникли новые проблемы, самой главной из которых стало обилие пленных, с которыми было нужно что-то делать.

— В общей сложности, ежели пересчитать всех, кто сдался на острове и был выловлен в море послу утопления лодок, — докладывал донельзя довольный Воеводский, — более трех сотен душ мужеского пола, многие из которых ранены. Пять сотен баб и вдвое больше того детей самого разного возраста начиная от грудного.

— Богатый улов, — устало улыбнулся я. — Что думаешь с ними делать?

— Э…я? — растерялся Степан Аркадьевич.

— Ну не я же. В конце концов, ты у нас Управляющий Компанией, тебе и решать.

— Это несомненно так, — поскучнел адмирал. — Но я, признаться, ума не приложу, что делать со всей этой оравой.

— Неужели тебе не нужны рабочие руки?

— Руки-то нужны, но беда в том, что работники из колошей никакие! Охотники они славные, воины тоже не из последних, торговать весьма способны, а вот в стремлении к честному труду особо не замечены. К тому же многие из них ранены и нуждаются в лечении. Наши доктора, конечно, пытаются, по мере сил, облегчить им страдания, но…

— И что предлагаешь?

— Даже не знаю. Проще всего с калга. Мы уже объявили им об освобождении и о том, что они вольны идти, куда захотят.

— Дай угадаю. Не хотят уходить?

— Совершенно справедливо, Константин Николаевич. И зная нравы их соплеменников, я вовсе не могу их осуждать. Стоит этим бедолагам покинуть остров, как они немедленно попадут в новую зависимость. Поэтому, если вы не возражаете, я бы устроил для них поселения поблизости Ново-Архангельска. Нечто вроде слобод, где они могли бы жить и трудиться.

— Прекрасная мысль.

— Далее, что касается баб и в особенности молодых девок. Многие здешние обыватели уже выразили заинтересованность, так что пристроить их не составит никакого труда…

— Вот сейчас не понял.

— Да что уж тут непонятного? Особ женского пола у нас немного, а мужчин как раз, напротив, некоторый избыток.

— И что, ваши работники и служащие готовы жениться на индианках?

— Господь с вами, ваше высочество, зачем же сразу жениться! Хотя и такие случаи тоже бывают. Многие приказчики — креолы рождены как раз в венчанных браках. Правда, матери в основном алеутки. У них и характер поспокойнее и в православии крещены.

— Любопытно, что по этому поводу скажет Владыко Иннокентий?

— Святая церковь, разумеется, не одобряет конкубинат, но архиепископ –человек разумный и понимает, что нравы за один день не переменить. К тому же, если мы этих женщин просто отпустим, судьба их с большой долей вероятности окажется незавидной. В лучшем случае знатные тлинкиты их возьмут младшими женами, в худшем обратят в рабство.

— Ну да, куда не кинь, везде клин. А что с детьми?

— Те, у кого живы родители, останутся с ними. Сирот, полагаю, разберут жители Ново-Архангельска. А если нет, куда деваться, устроим приют.

— Нужно устроить школу для детей, — решил я. — Для начала хотя бы церковно-приходскую, а потом можно будет подумать и о чем-то большем. Учить русскому языку, чтению, письму и счету. А также какому-нибудь ремеслу. И закон Божий, куда ж без него…

— Это уж всенепременно-с.

— Остаются пленные воины.

— Это самый сложный вопрос, Константин Николаевич. Как я уже говорил, работники из них неважные. Посему предлагаю всех, кто может за себя заплатить, отпустить за выкуп! Острастку они уже получили, впредь будут вести себя осмотрительней.

— Что ж, разумное зерно в этом есть. Но что делать с остальными?

— Те, кто не сможет заплатить, отработает. Чтобы не опасаться бунтов, разделим на небольшие группы и развезем по островным отделам в Кадьяк, Уналашку или Атху, а если понадобится, то и на Камчатку.

— Озорничать не будут?

— Непременно будут-с! Ну да, как говорят у нас в народе, на всякий горшок найдется крышечка. Справимся. А как отработают, отпустим.

— Хорошо, Степан Аркадьевич, в этом вопросе я тебе полностью доверяю. Единственно, настаиваю, чтобы к пленным колошам относились по справедливости. В смысле не морили голодом, и если наказывали, то только за дело.

— Уж за это можете быть покойны.

Сразу после Воеводского ко мне явился совсем освоившийся на Аляске Беклемишев. Настолько, что уже участвовал в паре стычек и даже сменил лазоревый мундир на куртку из оленей замши. Отчего выглядел весьма импозантно.

— Заходи, Михаил Васильевич, — приветливо кивнул я. — Есть новости?

— Есть кое-что. Вообразите, не далее, как вчера, с материкового берега к борту «Бульдога» подходили на каноэ колоши из нейтрального клана Чилкат. Все поголовно вооружённые огнестрельным оружием, в боевой раскраске. Капитан-лейтенант Брылкин уже собирался объявить боевую тревогу, но все обошлось. Чилкатцы не стали стрелять, а подняли белую тряпку и, подойдя к кораблю, попросили продать им штуцера, предлагая за каждую по три шкуры калана.

— Любопытно. И что же им ответили?

— Отказались, конечно. Однако пригласили их в Ново-Архангельск на торг. Тут примечательно другое. Индейцы прекрасно осведомлены о погроме их соседей и готовы присоединиться к победителю.

— Будут воевать со своими соплеменниками?

— Для тлинкитов это слишком абстрактное понятие, не говоря уж о том, что отношения с потерпевшими поражение кланами были, мягко говоря, весьма прохладны. Так что да, будут. Как говорится, падающего подтолкни!

— К слову, три шкуры калана за штуцер это много или мало?

— Скорее мало. Я слышал, что гладкоствольные ружья до недавнего времени шли по две.

— Понятно. А по английским винтовкам что-нибудь есть?

— А вот тут начинается самое любопытное. По рассказам чилкатцев, в начале лета к их соседям прибыл корабль, который, собственно говоря, и привез им оружие. Они тоже хотели купить и даже послали своих представителей на переговоры, но тойоны кланов Киксади и Кагвантан воспротивились и забрали все. Что примечательно, оплата была сделана авансом.

— Вот как?

— Именно. Колоши обещали оплатить мехами, очевидно, рассчитывая захватить накопленную компанией пушнину. Вероятно, поэтому ни та, ни другая сторона не торговались.