^{© Brian Staveley — «The Farmboy Prince» (2015)}

_{Перевод — DGOBLEK}

Мы ни хера не были тупыми.

Уже с самого начала, когда мы еще бегали прыщавой мелюзгой, стало ясно, что Роял не из наших. Взять хотя бы его кожу — слишком уж гладкая; пока мы давили прыщи и расковыривали грязными ногтями черные точки, Роял прямо-таки светился. Грязь к нему липла совсем не так, как к нам. Даже провозившись весь день в свином дерьме, он не вонял так, как мы. Мог по полгода не мыть голову, а волосы всё равно лежали как шелк. Мои-то? Мне приходилось каждую весну отчекрыживать их кухонным ножом.

Я вообще упоминал, что звали его Роял?

Будто этого мало, прибавьте сюда полуночных визитеров. Два Ручья — из тех дыр, которые городские нежно кличут «деревушками»; как по мне, так это просто сраная яма. Парочка улиц, да и те — сплошная грязь пополам с мочой. Покосившаяся таверна, наполовину сгоревшая после того, как Кривой Ник по пьяни спалил кухню. Повсюду свиньи. В общем, не то место, куда заглянет разодетый путник на породистом жеребце. Но с тех пор как объявился Роял — сирота откуда-то с запада, сын двоюродного брата Серы, как нам плели, — эти незнакомцы зачастили. Мужики и бабы в шелках и муслине, которые стоят больше, чем вся наша ферма, приезжали и уезжали глухой ночью, когда в окнах давно гасли последние огни.

Сидели в таверне, силясь не морщиться, и держали грязные кружки Ника так, будто им туда наплевал больной оспой, а не налили эль (что, зная пойло Ника, было недалеко от истины). Задавали вопросы, которые вообще не должны были их колыхать: «Как в этом году урожай? А есть ли у вас толковые фермеры?». Будто им было не насрать на наш урожай или фермеров. В конце концов под каким-нибудь предлогом они тащились к Сере, где делали вид, что разглядывают свиней, а сами глаз не сводили с Рояла.

Всё это было шито белыми нитками. Даже Джек Кирпичная Нога понимал, что пацан — принц (может, в бегах, но всё-таки принц), а ведь Джек половину времени нажирался до такого состояния, что собственного имени не помнил.

Единственные, кто, похоже, не врубался в происходящее, были те зловещие ублюдки в черных плащах, что время от времени тут шныряли. По несколько дней они крутились по округе, шипя и скрежеща зубами, выведывая всё куда более топорно, чем богатенькие засранцы на хороших лошадях: — С-с-сирот не видали? — выспрашивали они. — С-с-странных с-с-сироток?

Ясное дело, о ком речь. Как тут не понять? В деревне обретался ровно один странный сирота. Мы могли бы сдать им лилейную задницу Рояла с потрохами, но не стали — в основном потому, что издеваться над этими хмырями было куда веселее.

— Ага, — кивали мы, указывая пальцем. — Вон тот поросеночек на прошлой неделе мамку потерял. Ради их раздраженного шипения стоило постараться. Ей-богу, какими же тупыми были эти бледные рябые выродки.

Только один из них — долговязый тощий шипун с пальцами-когтями — вроде как смекнул, что мы вешаем им лапшу на уши. Схватился за меч, и зря. Не знаю, по каким дырам он шлялся до этого, но если в Двух Ручьях ты берешься за клинок, будь готов уложить парочку ублюдков. Мы навалились на него в мгновение ока — с кирпичами, палками, кулаками, короче, со всем, что под руку подвернулось. Из деревни он уполз полумертвым, и больше мы его не видели. Оглядываясь назад, думаю: может, и стоило отдать ему нашего маленького принца. По крайней мере, избежали бы того, что случилось потом.

Ну и сам Роял. Несмотря на тысячу очевидных намеков, он понятия не имел, кто такой. Искренне верил, что он такой же свинопас, как все мы, хотя только у него на всю деревню зубы были ровные, белые и в полном комплекте.

Забавно, но работником он оказался неплохим. Мы-то, выросшие в Двух Ручьях, ненавидели вставать посреди зимней стужи, отмораживать себе всё хозяйство и таскать пойло свиньям, которые так и норовят отхватить тебе кусок ноги. А Роял ничего не ненавидел. Кажется, он вообще на это не был способен. Как я уже говорил, он был не из наших; этот бедолага вычистил бы хлева во всем королевстве, да еще и спасибо бы сказал за предоставленную возможность. Ездить на нем было проще простого, но его это не парило — он только смотрел на тебя своими серьезными глазищами и спрашивал, чем еще может помочь.

Поначалу такое рвение не вызывало доверия. Уж больно походило на завязку дурацкой шутки или предлог набить морду. Но день за днем, и в серый дождь, и в самые жаркие дни лета, он вкалывал до седьмого пота, надрывая свои благородные яйца. Никогда не мухлевал. Не врал. Мы подтачивали кости, чтобы он вчистую проигрывал каждую партию, а он ни разу не пожаловался. Ко всем относился по-доброму. Странный парень, но ненавидеть его было трудно, и долгое время всё шло нормально.

А потом, где-то ближе к его шестнадцатилетию, незнакомцы стали наведываться чаще — иногда за месяц через деревню проезжало по два-три всадника. И поползли слухи, мелкие обрывки новостей с востока: Недовольство. Мятеж. Война. Конец узурпаторам. Истинный король грядет; старое знамя взовьется вновь.

Ну, мы, конечно, родились в глухомани, но что за херня за этим стоит, понимали прекрасно. Поясню сразу: нам было глубоко насрать, кто там протирает штаны на троне. Трон — за сотни миль отсюда. Какая бы королевская семейка там ни сидела, нам всё равно колоть дрова на зиму. Всё равно выгребать дерьмо за свиньями, глушить хреновый эль Кривого Ника да тискать друг друга на сеновалах. Мы не были ни против семьи Рояла, ни за нее. Скажут потом, что всё случившееся — от банальной зависти, но это брехня. То, что мы сделали потом, мы сделали потому, что знали, что значит это «старое знамя взовьется вновь». Знали, какой ценой.

Я попытался его предупредить.

— Роял, — сказал я. — Вали-ка ты отсюда. На юг. Прямо сейчас. Пока погода не испортилась.

А он только улыбнулся:

— Зачем?

Я порывался всё выложить, но как сказать такому дураку, что он принц и его готовят в короли?

— Пятнистая оспа, — ляпнул я. — Идет в наши края.

Глаза у него округлились, но он даже не вздрогнул. Я уже говорил, что смелости ему было не занимать?

— Значит, встретим ее вместе, — ответил он и хлопнул меня по плечу, будто мы с ним кореша и он хоть что-то обо мне знает. — Это и мой дом тоже.

— Нет, — я покачал головой. — Ни хера не твой.

Он как-то даже обиделся:

— Я знаю, что родился не здесь…

— Да не в этом дело…

— Я знаю, что родился не здесь, — повторил он, перебив меня. Когда надо, он умел быть твердым. Прямо так и видишь его на троне: раздает указы, приказы или что они там еще раздают. — Но благодаря тебе, благодаря таким друзьям, как ты, это место стало моим домом.

На следующий день мы — компашка его друзей — собрались вместе. Сказали ему, что на южных болотах потерялся боров, и он, ясное дело, вызвался помочь. Ему было плевать, что льет как из ведра, что земля превратилась в сплошную жижу, — он шел с нами искать этого борова. От такого даже совестно становилось, но для соплей было не время.

Мы дождались, пока заберемся в самую топь, и сделали это. Он был сильным и быстрым, но слишком доверчивым, а мы всю жизнь резали норовистых свиней. Короткая свистопляска ножей, и вот Роял уже хватается за грудь, растерянно пялится на нас и оседает на колени. Из этого вышла бы отличная песня, да только единственным инструментом в деревне была рассохшаяся лютня Пита, которую жена разбила о его башку еще год назад. Так что никаких песен для Рояла. Впрочем, учитывая обстоятельства, оно и к лучшему.

Мы сбросили тушу в трясину. Даже если не утонет — до него доберутся звери, а остатки сгниют задолго до того, как его начнут искать.

Вздумай кто писать летопись, мы бы точно вышли в ней злодеями, и мне, признаться, было немного паршиво. Думаю, нам всем было. Хороший ведь парень, как пить дать — истинно королевская стать. Но вот в чем штука: никто не задумывается, что бывает, когда великий король возвращается забрать свой трон. Он же не попросит узурпатора вежливо подвинуться, да и узурпаторы так не делают. В этом, мать его, весь смысл узурпаторства. Нет, чтобы великий король взошел на престол, нужна война. А где война, там дохнет куча бедолаг, и мы прекрасно понимали, кем именно окажутся эти бедолаги.