Глеб не стал обижаться на ее слова, понимая, что она никогда не бралась за то, что было почти безнадежным, не умела.

Домоуправительница ушла отдыхать, и Глеб Григорьевич, чтобы не шуметь машиной, сварил себе кофе в турке. Меланхолически помешивая ложечкой густую коричневую массу, закипавшую по краям ажурным кружевом из множества пузырьков, он пытался понять, смог бы сейчас так поступить, как раньше? Пожалел бы он денег, которых теперь у него было неизмеримо больше? — тогда ему, при всех заказах, хватало в обрез на съемную квартиру, пленку с химикатами и цветы для Инги. Пожалел бы он себя, зная теперь не понаслышке, что происходит в Чечне со спасателями? Умудренный опытом, он даже думал теперь по-другому, а уж действовал бы сейчас наверняка правильней, чем тогда. Но назвать себя просто добрым, честным и хорошим, наверное, уже не мог. А у того Глеба это еще получалось.

Тимофеич, выслушав историю и оценив размер бедствия, не задумываясь, предложил выкупить у Глеба часть его тюменских акций. Неожиданно оказалось, что денежный «воздух» этот очень неплохо стоил, и вырученной суммы вполне хватало на объявленный за Серегу выкуп. Сейчас эти акции стоили бы очень много, и Глеб Григорьевич трижды подумал бы, прежде чем решиться, но тогда он хотел испытать судьбу, поэтому не думал о риске и тем более о будущих барышах. И возможно, это было правильно.

— Удастся вернуться живым — значит, буду жить как прежде, и даже лучше. Если нет — значит, так на роду мне написано.

Только что думала об этом Инга, он не знал. Она не умела упрашивать и объясняться. Позже она сказала ему, что он ее сильно обидел тем, что отделил от себя и что никакая ее любовь его не могла удержать. И все из-за детских воспоминаний и странного чувства благодарности. Никакие чужие страдания не искупали для нее гордыни Глеба.

На следующий день после его отъезда она улетела в самое пекло хорватско-сербской резни. Там пропали оператор с журналистом, давние ее приятели, от которых уже месяц не было никаких вестей.

Разомкнув объятия, они рванули в разные стороны, зачем-то испытывая на прочность общую судьбу.

Холодно, холодно, холодно, холоднохолоднохолодно…

Ночной горный холод пронизывал его насквозь, и он очнулся от своего же стона, с трудом разлепив искусанные мошкарой веки. Утро еще не наступило, и, значит, пока можно было не бояться.

Как он в темноте ухитрился отыскать эту расселину между камнями на берегу горного ручья, в которой был укрыт полностью от преследователей — он и сам не понимал. Не понимал, как не сорвался в темноте с обрывистого склона. Не понимал, почему случился сильный дождь, и его потоки так промыли листву и траву, что пускать собак по его следу было теперь бессмысленно. Все приметы этого спасительного места — и водопад, который с высоты летел вниз, разбиваясь мириадами брызг, и высокое дерево, бессильно повисшее на склоне после удара молнии, которая обуглила его и разломила надвое, и неестественно красный цвет валунов на отмели у противоположного берега — все это он хорошо запомнил… Серегу, уже мертвого, дотащило сюда бурное течение реки. Его школьный друг лежал на спине, касаясь белобрысой головой волны, и она медленно покачивала ее, будто баюкая…

Все это так глубоко врезалось в его память, что когда лет через пятнадцать он попал в замиренную вроде Чечню на день рождения бывшего мятежника, а теперь главного падишаха всего лукавого чеченского народа, то, нащелкав снимков и отработав на празднике положенное время, выпросил себе транспорт до селения в горах и с помощью местных проводников и единственной фотографии, которую тогда еще рискнул сделать, нашел свое прежнее убежище.

А среди проводников он вдруг признал одного из тех, что сторожил его с автоматом — они столкнулись глазами, и, когда Глеб показал ему язык, чеченец захохотал от неожиданности.

Но руки они друг другу так и не подали.

Из Моздока Глеб выбрался вместе с десантниками на броне БТРа. Пробраться в глубь мятежной территории Глебу помогал вездеход — сопроводительное письмо, подписанное генералом с птичьей фамилией. Познакомился Глеб с ним на баррикадах у Белого дома — он подарил ему, тогда еще майору, несколько его фотографий на фоне танков его полка, и, видимо, они сильно генералу польстили.

Был у Глеба и еще один пропуск, от министра с другой птичьей фамилией, но этим он старался не пользоваться — министр не нравился не только ему, но и солдатам на блокпостах.

Эти пропуски и спасли ему жизнь, потому что, когда его обыскали боевики и в боковом кармане куртки нашли только десятую часть требуемой для выкупа суммы — остальное хранилось в ячейке банка — судьба Глеба была решена.

Его выволокли во двор и бросили на камни. Он услышал, как кто-то передернул затвор «калаша», и начал прощаться с мамой и Ингой. Но казнь остановил высокий человек, вовремя выскочивший из дома, — в руке он держал его пропуски.

Глеба приняли за важную птицу — но уважение и интерес к нему значительно возросли, когда кто-то притащил из леса его рюкзак с фотоаппаратами. Ну не мог он, тщеславный фотограф, отказать себе в счастье привезти репортаж из воюющей Чечни! Хотел и друга спасти, и прославиться — поэтому огреб по полной. Амбиции и глупость дорого ему стоили — выкуп за таких, как он, составлял миллионы.

Так он оказался в яме. Подняли решетку над дырой в земле и толкнули вниз, не заботясь, как он упадет с трехметровой высоты. Когда глаза привыкли к мраку, а нос к вони испражнений, он разглядел среди лежащих на земле неподвижных тел тело Сереги. Школьный друг лежал на спине и не шевелился. Светлые его волосы были измазаны грязью и кровью, и когда Глеб подполз к нему, то увидел на месте правого уха кровавую запекшуюся рану. Как ни странно, с ремня Глеба не сорвали фляжку с водой и настойкой на женьшене, и когда Глеб разжал Сереге зубы и влил ему в рот несколько капель, он коротко застонал и открыл глаза.

Всю ночь хриплым, слабым голосом Серега рассказывал Глебу о том, как попал в эту яму, о том, как месяца три назад на строительство ворвались те, кто сейчас караулил их наверху. Рабочих, словно баранов, погнали впереди «уазика» до этого села, и они побежали, — а тех, кто отказался бежать, застрелили у всех на глазах. Переход от свободы к рабству — к тому, что ты стал вещью, куском незащищенной плоти, что от смерти тебя отделяет миг, шаг, поворот головы или взгляд — был таким стремительным, что люди просто сходили с ума. Таких тоже расстреливали.

Всех, кто был наверху, Серега знал — они часто приезжали на стройку, чтобы продать еду или молоко, иногда и подработать на перевозке материалов. В той мирной жизни они были вполне сносными и приятными в общении, но оказалось, что они только похожи на людей. Власть над чужими жизнями легко превратила их в кровавых и безжалостных охотников.

Серега рассказал, что кормить их перестали давно, может, неделю назад, а воду последний раз давали в тот день, когда ему отрезали ухо — этот «подарок» отправили его родным, чтобы напомнить о выкупе.

Наверху потемнело, и сквозь решетку выглянули яркие звезды. Когда одна из них упала, прочертив небосклон, Глеб с Серегой загадали желания — каждый свое. Но, видимо, желания у них совпали.

После вторых петухов, которые горланили совсем по-рязански, на селение посыпались мины. Разрывы кучно вспахивали землю вокруг ямы, но сидевшие в ней люди орали, требуя лупить еще и еще. Им повезло — одна из мин разорвалась так аккуратно рядом, что снесла тяжеленную решетку, накрывавшую яму, и они смогли выбраться наружу.

Им повезло еще раз, потому что минометный налет закончился — но продолжалась ожесточенная автоматная стрельба, прерываемая резками пулеметными очередями с вертолетов, круживших над горами со стороны встающего утреннего солнца. Серега схватил автомат, валявшийся рядом с чьим-то разорванным напополам телом, и кинулся в сторону леса. Глеб же побежал к дому — и наткнулся прямо на дуло ружья, которое держал в руках выскочивший ему наперерез мальчишка.