Звенел небесный хорал.

…Это колыбельная. Чтобы уснуть и обрести свет и покой… Совсем простая мелодия. Давай сначала. С любого начала…

…Где твои серебряные крылья, Анелe?!

И…

“Я здесь, свет мой. Дыши… Смотри на меня. Дыши… Со мной.”

Он поймал меня. Держал, покачивая, как в колыбели. Звучал.

Бледно-золотой свет стекал из-под полуприкрытых угольно-черными ресницами, чуть вздернутых к вискам пронзительно бирюзовых глаз, скулы резали лицо, белое-белое, как снег.

У него мои крылья из света и живого серебра, они тлеют по краю и ветер поет в них хрустальными осколками. Он тот, кого я ненавижу, тот кого люблю, но это не главное. Главное, чтобы был свет. И тепло.

7

Он опустился на вросшем в камень узком крыльце над пропастью — только развернуться. Толкнул примерзшую-приросшую дверь плечом и ввалился внутрь. Хрусть инеем по полу, прошел к черному зеву камина. Не сводя с меня глаз и не отпуская, присел, резким движением рассек ладонь о край старой каминной решетки, перевернул руку чашей, чтобы скопилось, и опрокинул туда, куда обычно кладут дрова или уголь.

Вспыхнуло. Алым, серебром, золотом и занялось уютным рыжим огнем.

От огня стало тепло, и свет разбежался по углам, мягко расталкивая глупые пушистые тени и комки мрака. Таял на полу колкий иней, светлели плотно пригнанные доски, по стенам появились обои с рисунком лавандовых веток.

В углу жалось кресло, застенчиво протягивая в знак приветствия длинный язык пледа. Люстра на потолке встряхнула хрустальными подвесками. Зазвенело, посыпалось мерцающим инеем, быстро растаявшим от теплого воздуха. Лестница из теплого дерева с ровными гладкими ступенями вела наверх.

Там, наверху, если пройти до конца коридора, слышу-помню, есть дверь, но мне… нам пока рано туда.

— Где мы? — спросила я.

— В Идире, — отозвался он. — В Старом Месте. Может, знаешь… Каменный холм с огрызком башни.

— Но как?

— Просто немного тепла.

— И света.

— И света побольше.

— И крови.

— И крови, да. Совсем немного. У домов с живой душой так бывает. Чем они старше, тем меньше им нужно крови и больше света.

— Очень похоже на илфирин.

— Действительно… Я уже могу отпустить тебя?

— Да, если хотите… хочешь… Я… Я не знаю, как мне тебя… вас называть… теперь. Зачем мы здесь? Что дальше?

— Хорошо спросила. Это связано. Я кое-что здесь спрятал. От себя в том числе. Но ты должна это посмотреть и тогда решишь, как меня называть, поймешь, зачем, и выберешь, что дальше. От этого будет зависеть, что выберу дальше я. Отпускаю?

Я кивнула. Он поманил предложенный креслом плед поближе. Немного неловко расправил его одной рукой и только потом опустил меня. Затем протянул руку в угол за камин и достал оттуда картонную коробку, оклеенную цветными клочками, с аппликацией лошадиной головы с рогом на лбу.

Брякнуло.

Я заглянула под крышку. Внутри были рассыпавшиеся бусы. Часть бусин на нитке, часть так. У некоторых не хватало отверстий, будто кто-то собирал бусы и бросил. Еще там лежали три ключа. Они вполне могли быть от дверей в этом доме, такие же старые. Или просто так.

— Это эм-меморы. Смотри, я подожду.

Он пошел, сел в скрипнувшее кресло, немного тесноватое для него, и ноги вытянул. Длинные. Он высокий. Илфирин все очень высокие. Мне захотелось накинуть край пледа ему на ноги, но я постеснялась, придвинулась ближе к камину, расправила плед. Он был серый, в темные и светлые ромбы.

Я вспомнила.

Я высыпала камни и бусины и принялась раскладывать, иногда замирая, крепко сжимая камешки в руке с едва проступающим шрамом от ожога, похожим не то на ладонь, не то на развернутое крыло.

Потом камни закончились, остались только бусины. Четыре. Две опаловых, янтарная и жемчужная. Они далеко сидели на нитке, но если собрать за хвостики и приподнять, скатывались друг к дружке и начинали вибрировать. Я слушала, как они поют. Очень знакомо.

Я подумала и нанизала к ним красную, которую взяла у Мориона, затем сняла свой шнурок, развязала хитрый узел, который подсмотрела на гербе Холин. Положила в коробку к ключам перо и костяной гребень. Свое перо Эф… Альвине наверняка узнал, а вот про слово стоило рассказать.

— Его звали Мор. Морион Хо-Лайне. Он был некромант-кукловод, у него была тьма с синими искрами и теплые руки. Он пах карамелью и лимонной цедрой, называл меня стрекозой, прятал от мира и мог дышать только рядом со мной. Он показал мне другую сторону вечности и предал. Он тот, кого я могла бы любить, тот, кого могла бы ненавидеть, но это не главное. Он хотел, чтобы свет был у всех, а не только у илфирин, поэтому он попросил взять кое-что с собой на церемонию в Спектрум. Подарок. Он хотел бы быть в этот момент со мной, но не мог, и хотя бы так, а Кио испортила гребень, который был с платьем, поэтому я взяла этот. Потом…

— Это не ты, — оборвал меня усталый голос. — Темный жрец играл не только с тобой. У ваших с Кио украшений были разные алгоритмы. И не только у ваших с Кио. Верные сыны не смогли добыть точные коды, потому что система распределения динамична, и мозаика меняется. Алгоритм Кио сработал. Низ получили свет, илфирин бросились выяснять между собой, кто виноват… Фа-Лоду не обязательно было так тебя пугать, но он очень хотел свой приз, а ты быстро бегаешь. Никто не мог предположить, что ты бросишься искать спасения именно к башне,куда я устроил работать строптивого старого ворна. Мне жаль, что он погиб. Но колокол прозвучал, а значит грядет новая эпоха. Вид-Арен и я хотели, чтобы ты… кто-то подобный тебе в день Черного солнца вошел в фокус Спектрума и добровольно отдал себя до конца, стал импульсом, который вытолкнет мир из мертвой петли, выдернет из кармана мироздания и вернет обратно на спираль.

— Но разве Вид-Арен не делает это в День Гнева?

— Вид-Арен вечный. Он не может отдать до конца. Он и все мы можем только вечно держать.

— Но ты — не такой. Ты не илфирин.

Я смяла в руке край пледа. Эф... Альвине шевельнулся и подобрал ноги.

— Хочешь, чтобы я туда встал?

Я видела только горькую улыбку, остальная часть лица была в тени, но... я и так его слышала.

Больно. Колет. Царапается.

— Я не гожусь. Больше нет. После того, что я с собой сделал, чтобы... Ты ведь видела. В довершение всего именно теперь, после того, как Вид-Арен дал мне вспомнить, я не могу отдать тебя.

— А как же мир?

— Храбрый светлячок... Мир терпелив, он подойдет. Или мы придумаем что-нибудь... иначе. Однако, я ждал слов не об этом. Об этом ты молчишь. Я... принимаю твой выбор. Можно заставить ненавидеть, но нельзя заставить любить.

Я встала и пошла к креслу, опустилась на пол. Обняла за ноги, положила голову на колени, слушала, как он обескуражен внешним проявлением покорности, встревожен, зол и полон болезненно острой нежности. Хрупкой как морозный узор или кромка льда над быстрой водой.

— Меня не нужно заставлять, это есть, существует, длится. Я так чувствую. Давно. С первого мига.

— Тогда скажи.

Он был словно дитя, брошенное, не понимающее и не позволяющее себе принять чувства и в то же время отчаянно желающее этих чувств. Желающее так сильно, что ему нужны были все возможные способы, чтобы удостовериться... И я открылась до дна души, звучала той единственной мелодией, которую знала всегда, мелодией, которой был он сам. Пела тишиной, словами:

— Я люблю тебя.

Глянуло солнце сквозь лед пронзительной бирюзой, прорастали сквозь снег серебряные цветы.

— Ты сияешь.

— Это твой свет во мне. Твой свет.

Он потянулся, поднял меня, усадил к себе на колени и долго дышал кожей, трогал губами жилку на шее. Не целовал. Трогал. Искал ладонью стук сердца, будто боялся сбиться с ритма моей души, дышал, звучал. Со мной.

— Я хочу принадлежать тебе, — сказала я.

— Ты и так принадлежишь мне.

— Ты знаешь, о чем я.

— Будет больно. Почти так же больно, как это, — Эф-Феррат погладил след от ожога на моей руке, посмотрел в глаза. В бирюзе мерцали золотые звезды. — Я могу забрать боль.