Острое придавило кожу под подбородком, вот так, не касаясь, и отпустило.

Отпустил.

Я со стоном разогнулась. Тело затекло. Ныли мышцы. Я навалилась на ограду, оглянулась. Крыльцо Школы опустело. Стоянка тоже.

Завтра. Завтра он войдет в класс, и я всё ему расскажу. Сама. Потому что нетленный Эф-Феррат — мой наставник, но я принадлежу ему не только как ученица его Школы. Я принадлежу ему вся. Он хозяин оазиса, в котором я родилась, одного из многих, где растят людей со светлым даром, а потом увозят, чтобы научить отдавать. Благодаря этому свету живут илфирин, благодаря этому свету живет Навьго́рд, благодаря этому свету живет наш мир. Свет держит его над бездной.

Я пришла.

В моей комнате ничего нет, только кровать, стул, стол, шкаф с одеждой, узкая дверь в небольшую ванную. Никаких занавесок, картин или ковриков. Это не дом, всего лишь место для сна, но здесь мне спокойно. Я могу спрятаться, снять пропитавшееся чужими запахами платье, снять его в утилизатор, постоять под душем ровно три минуты, вытереться, смотреть, как исчезают с пола брызги, просачиваясь сквозь покрытие. Оно теплое. Мне нравятся ощущение тепла на босых ступнях и чистоты на теле.

Потом выйти в комнату, лечь, закрыть глаза и оказаться дома, не думая о том, что было за день.

Но.

Было.

Подруги, кабина, рынок под лестницей и радужные блики, толчея, паника, бродяга, Фа-Лод и Мор, парк, тишина, свет, мотылек, тонкий палец поперек бледных губ...

Сначала разжались три, потом четвертый.

Начало. Вступление без первых нот.

Три, четыре.

Меня зовут Апеле Ренат, я — светлячок.

ЧАСТЬ 1. Гнев. 1

— Анелье, — завыло над ухом, — где твои серебряные крылья, Анель? Вставай! Проспишь свой лучший день. Вот-вот явится по твою пропащую душу гремящая повозка, увезет в проклятый город. И блёклые упыри или их лизоблюды будут делать с тобой всё, что придет в их ушибленные головы, а ты станешь заряжать им светильники и по первому слову раздвигать но... Оу!

Я, не глядя, пнула одной из ног. Юрай грохнул мослами об пол и походя стащил с меня одеяло.

— Припадочная! — теперь совершенно натурально взвыл брат, кажется, я попала куда-то в чувствительное место.

— Большой окрысок, — вяло ругнулась я, оставив лицо в подушке, силясь продлить ночь хоть так. Но так — не получится.

Юрай не злой. Обычный. Просто ему страшно. Всем страшно. Но никто не заговорит об этом. С самого детства нас учат молчать, потому что этот страх не разделить ни с кем. Мы рождаемся одни, одни уходим, и День Гнева у каждого свой.

В детстве не особенно думаешь о том, что будет дальше. У нас говорят: «Живи, пока не исполнится шестнадцать». И мы живем, не думаем, потому что нельзя жить завтра или вчера, только сейчас. Сегодня. А потом наступает то сегодня, в котором тебе шестнадцать, и всё меняется.

Кто-то всегда рождается со светом внутри. Хорошо, если первый из детей. Тогда просто можно начать заново. Труднее ждать и гадать, кто. Из нашей семьи не забрали никого, а у меня брат и сестра старше меня. Так что я почти наверняка знала, что это буду я.

— С днём рождения, мелкая выдра, — сказал брат, нащупал под подушкой одну из моих рук, которые я тоже прятала, и подсунул под ладонь что-то небольшое, крестообразное и горячее, будто он эту штуку пару часов носил-грел.

— Послезавтра, — буркнула я.

— Послезавтра тебя тут больше не бу… Может и не быть.

Мне немного страшно было смотреть, что приволок Юрай, так что я посмотрела на него самого.

— Нормальные в доме есть?

— Мать с Нежей в кухне, зарыдали все полотенца и всё пересолили, даже компот солёный. Отец в древбо́те матерится. Колун взял самый здоровый и… вкалывает. Нормально? Я вот. Тут вот.

— Меньше с сóрниками якшайся, может, за нормального и сойдешь, — покосилась я на Юрая и поджала ноги. Жаль, их под подушку не спрятать.

— Из чего бы ты свои отвратительные кольца плела, если бы я с ними не якшался?

— Обратные. Обратные кольца, — я в тысячный раз поправила брата.

Дразнилка была старая, но любимая, а Юрай при всяком удобном случае выменивал у диких цветные стекла. Не так и часто.

Где сóрники, бродяги, иногда стоящие лагерем на Черном озере, за мостом, что вел к Старому Месту, брали цветные осколки и кто надоумил их сразу отверстия сверлить, я знать не знала. Не спрашивала и молчала, когда брат совал новую горсть под подушку или в карман старой длинной кофты, которую я надевала только зимой, когда за дровами бегала. На вопрос, где взяла, говорила обычно, это еще те, давнишние запасы, за которые Юраю влетело вождями поперек спины, что старое кольцо расплела.

Сегодня у каждого на воротах будет висеть такое. Похоже на праздник. Если не знать. Но в оазисе настолько беспамятных нет.

— Вставай давай, или думаешь, тебя из койки не вытащит? Хочешь, как Силка в том году, перед всем оазисом в веревках поверх исподнего стоять, пока кровь проверят? Мать платье приготовила. Э-э-э…

— Что? — Я наконец набралась мужества оторвать себя от подушки и села, а руку с подарком, поместившимся в ладонь, сжала в кулаке.

Юрай держал платье на вытянутой руке и, судя по основательным складкам, только что вытащил одежку из-под себя.

— Я его чуточку помял. Но бездна ли разницы?

Тут он был прав. Я бы даже и не расчесывалась. И не умывалась. Чего уж? И не завтракала, хоть живот уже по привычке просил хлеба и сладкой каши, запах которых сочился в комнату. И компота. Пусть и соленого. Но видеть, как мать сквозь тоску в глазах станет тянуть из себя улыбку, а Нежа — губы кусать и дрожать ресницами?

— Сам будет, — тяжело уронил Юрай.

— Откуда знаешь? — я спустила ноги на пол и шевелила пальцами в луче света с пляшущими в нем пылинками.

Сегодня мне все казалось необычайно важным: подушка, непонятный подарок в руке, запах каши, пыль.

Брат молчал. Он иногда видел наперед. Но это не обязательно тот случай, мог и к Краю сходить, чтобы поглазеть на пустошь, с него бы слалось. А еще он был одним из многих, кто смотрел отбор каждый год. Я не ходила. Несколько раз всего была. Но ни разу не видела хозяина Идир.

Илфирин нечасто бывал в своем Саду — так было принято называть оазисы, где разводили одаренных светлых. Обычно присылал помощника. С ним были люди с пустыми глазами, которые механически выполняли свою работу, и охрана. Темные. Без некромагов через пустошь не пройти, там всякого полно: нежить, мертвые твари, мехлоды.

Против последних даже сóрники выглядели приличными. Мехи вставляли себе в тело части из железа, почти поголовно были больны тленом и жрали всё, что видели, даже мертвечинy. Я слышала, говорили, что у них есть свои дикие темные маги, иначе как жить с железом внутри и снаружи? Только некромаги могут соединять живое и мертвое.

— Компот не пей, — скорчив рожу, почти беззвучно произнес Юрай, поднимаясь, и я тоже поднялась. Взяла платье у него из рук, удивляясь, какой он все-таки бугай, и нырнула за ширму, чтобы умыться.

Кулак пришлось разжать. На вспотевшей ладони, оставив следы-вмятины на коже, лежала отлитая из темного серебра фигурка человека с крыльями.

В детстве я бредила сказкой о крылатых древних, которые, по преданиям, жили в Старом Месте и дальше в горах. Сказка пришла в оазис с одной из сорных семей, которые иногда перебирались через Край, там же, на Краю, ставили круглые палатки из прутьев и плетёных полотниц, а утром, на равном удалении от своего лагеря и ограды Идира, раскладывали на узких цилиндрах то, что хотели обменять.

У слепого сказителя, сидевшего в стороне, был странный инструмент из шнуров, тонких лент и перьев, немного похожий на то, что я потом принялась плести. Лысый и страшноватый дед взмахивал этой штукой, вплетенные в ленты перья гудели. В какой-то момент старик начинал медленно, монотонно говорить, и его голос звучал, будто пламя в каминной трубе.

После я долго ходила с задранной в небо головой, до пятен в глазах вглядывалась, не мелькнет ли на фоне солнечного диска крылатый силуэт из тени и серебра. Сказитель звал древних анхеле, и я долго доставала мать, не оттуда ли взялось мое имя. А она сердилась и ругала меня за сбитые колени и шишки. Попробуйте сами шишек не набить, мечтая о небесах.