С точки зрения стиля, Висенте Баррера убивает хуже Лаланды, но у него принципиально иной подход. Вместо того, чтобы искусно погрузить хотя бы полшпаги в нужную точку, он делает ставку на удар в любое место в верхней части шеи, тем самым формально соблюдая закон, который требует, чтобы матадор сделал хотя бы одно проникновение на территорию быка, после чего может безо всякого зазрения совести убить его методом дескабельо. Баррера — виртуоз этого приема, который состоит в том, что шпага втыкается между шейными позвонками, перебивая спинной мозг; дескабельо применяется в качестве coup de grace^[30] к смертельно раненному быку, который уже не в состоянии даже глазами следить за мул стой, тем самым лишая матадора возможности сделать новую попытку. Баррера использует свое первое сближение, которое по закону требуется от каждого матадора, вполне в рамках правил, но лишь для того, чтобы, положившись на везение, умудриться воткнуть шпагу, не подвергая себя никакому риску. И не важно, каким выйдет результат: ведь Баррера с самого начала планирует добить быка в затылок приемом дескабельо. Его основной актив — работа ногами; он мулетой заставляет быка склонить голову, открывая шейные позвонки в основании черепа, а сам в это время неторопливо заносит шпагу у себя за спиной, вздымает ее высоко над головой, но так, чтобы она не попала быку на глаза, после чего, прицелившись кончиком вниз, подрабатывая движением запястья, он ловко и быстро, как жонглер, бросает клинок вниз и обрубает спинной мозг, отчего бык валится как подкошенный — словно в нем выключили электричество, нажав какую-то кнопку. Барреровская манера закалывания, хоть и не нарушающая букву закона, есть полнейшее отрицание духа и традиций корриды. Дескабельо, который применяется, по идее, в исключительных случаях, из милосердия к страдающему животному, уже не способному за себя постоять, в руках Барреры становится средством чуть ли не преступного умерщвления лишь потому, что он не хочет подставлять под удар самого себя, как этого требует каноническое убийство шпагой. Он настолько наловчился с дескабельо, а публика уже так привыкла к тому, что он ни за что на свете не рискнет и волоском на голове, что зритель успел смириться со столь беззастенчивым злоупотреблением; мало того, публика иногда даже рукоплещет. Аплодировать ему за мошенничество, только за то, что он выполнил свой трюк искусно, уверенно и решительно благодаря отработанной технике ног, за то, что вынудил быка склонить голову, словно умирающее животное, — это откровенная низость уже со стороны зрителя.

Маноло Бьенвенида — худший из закольщиков среди именитых матадоров, за исключением Каганчо. Эти двое даже не пытаются сделать вид, что соблюдают правила, а просто выполняют пробежку по косой линии, лишь бы как-то воткнуть шпагу, подвергая себя меньшему риску, чем даже бандерильеро. Я никогда не видел, чтобы Бьенвенида классно уложил быка, и лишь дважды за двадцать четыре боя в 1931-м он на моих глазах сделал это хотя бы грамотно. Его трусость в момент заклания омерзительна. Но поведение Каганчо в такие минуты даже омерзительным не назовешь. Это не страх, от которого одновременно пробивает пот и сохнет во рту у девятнадцатилетнего паренька, который не умеет убивать, потому что настолько перепуган исполинскими быками, что даже не стал этому учиться, а просто до тошноты боится рога. Нет, это хладнокровное, по-цыгански циничное надувательство публики, выполняемое самым бесстыжим, повергающим в праведный гнев жуликом и самозванцем из всех, кто когда-либо осмеливался казать нос на арене с быками. Беда в том, что Каганчо умеет убивать блестяще; у него достаточно высокий рост, что упрощает дело, и, стоит ему захотеть, он способен свалить быка по всем правилам, грамотно и в хорошем стиле. Но Каганчо никогда не идет на риск, если хоть что-то внушает ему мысль о возможной ране. Никто не спорит, что убийство опасно, даже в случае великого тореро, вот Каганчо и старается не оказаться в пределах досягаемости рогов, исключая ситуации, когда бык видится ему бесхитростным и предсказуемым, а за мулетой следует так, будто приклеился к ней мордой. Когда Каганчо сам себе доказал, что от быка не исходит опасность, он убьет его стильно, изящно, с выверенной точностью. Но стоит ему решить, что в быке таится хоть малейшая опасность, он ни за что не приблизится к рогам. Его циничная трусость есть самое отвратительное попрание духа корриды; с ней не сравнятся даже панические наклонности Ниньо де ла Пальмы, потому что Ниньо де ла Пальма уже не может даже пассы делать грамотно, как тореро он полностью уничтожен страхом, в то время как практически все, что вытворяет Каганчо, когда он уверен в исходе, можно вставлять в учебник как иллюстрацию идеала артистизма в корриде. Он умеет выкладываться, однако лишь в том случае, если уверен, что при работе с данным быком опасность не грозит; ему мало, когда шансы лишь просто перевешивают в пользу человека. Он должен знать наверняка, что риска вообще нет, иначе он начнет махать плащом, не приблизившись и на пару метров, будет подманивать мулетой издали, а на смертоубийство пойдет по косой, да и сделает это наспех, на бегу. Это он готов проделывать с быками, которые не то что стервозны, они даже не особенно опасны и для матадора со средненькими способностями, лишь бы тот был отважным. А вот отваги Каганчо не хватит и на вошь, так как его поразительные физические данные, знания и техника позволяют ему — до тех пор, пока он не сближается с быком — находиться на арене в большей безопасности, чем человеку, который вздумает перебежать улицу на красный свет. Даже вошь идет на риск, прячась в швах твоего обмундирования: а вдруг ты сейчас на войне? Стало быть, рано или поздно сдашь одежду в вошебойку; не говоря уже о том, что сам возьмешься давить гнид ногтем большого пальца; но скажите на милость, в какую вошебойку можно сдать Каганчо? Если была бы хоть какая-то комиссия по делам корриды, которая могла бы дисквалифицировать матадоров-проходимцев, как это бывает с профессиональными боксерами, чья политическая протекция уступает арсеналу средств противника, то Каганчо либо вылетел бы с арены, либо, устрашившись такой перспективы, стал бы наконец действительно великим тореро.

Единственный по-настоящему отличный бой, который Маноло Бьенвенида провел за весь 1931 год, состоялся в последний день в Памплоне, где он больше боялся публики и народного гнева за свои предыдущие трусливые выступления, нежели быков. Перед боем он даже попросил губернатора прислать полицию для защиты, но тот ответил, что никакой защиты не понадобится, если он просто покажет, на что способен. Каждый вечер Маноло висел на телефоне, по межгороду выслушивая новости о том, как бунтующие андалусийские крестьяне разоряют ранчо его отца, как под их топорами гибнут деревья, которые потом пережигаются на древесный уголь, как режут птицу и свиней, как угоняют скот; ранчо, которое даже не успели полностью выкупить — и он сам, кстати, сражался с быками, чтобы помочь погасить долг, — все больше и больше разграбляли в ходе пресловутой Аграрной реформы, а Маноло было на ту пору девятнадцать лет, и новостей о разрушении его мира с излишком хватало для постоянного беспокойства. Но памплонские парни и местные крестьяне тратили свои сбережения, чтобы увидеть бои с быками, а их-то и не было из-за трусости матадора, так что они не желали вникать в экономические причины, отчего да почему этот матадор не может сосредоточиться, почему он потерял интерес к своей работе; они до того яростно восстали против Маноло, настолько его перепугали угрозой расправы, что в последний день ярмарки он все-таки показал блестящее выступление.

Если бы существовал механизм дисквалификации, способный отлучить Каганчо от его прибыльного бизнеса, он, надо думать, почаще давал бы неплохие вечера. С одной стороны, его оправдание в том, что рискует-то он, а не зрители, но ведь они ему за это и платят соответственно; мало того, публика потому и протестует, что Каганчо отказывается идти на риск. Да, он уже получал ранения, но это всякий раз происходило по чистой случайности, например, из-за внезапного порыва ветра, который оставлял его неприкрытым, когда он работал близко к быку, которого счел достаточно безопасным. Подобные факторы ему не подвластны, и, возвращаясь на арену из больницы, он не подходит даже к безобидному быку, так как не может гарантировать, что очередная игра ветра не подбросит ткань или опутает плащом ноги, или он сам на него наступит, а то и бык вдруг ослепнет. Он единственный тореро, ранение которого меня порадовало; но это тоже не выход, потому что по возвращении из госпиталя он ведет себя хуже, чем до попадания на больничную койку. И все же он до сих пор получает контракты и грабит публику, потому что та знает, что стоит ему захотеть, как он выдаст безупречную и блестящую фаэну, модель идеального исполнения, и завершит ее великолепным убийством.