— Если там есть разговоры, я бы хотела ее почитать.
— В таком случае, за дело! Итак, она называется… ЕСТЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ МЕРТВЫХ!
Пожилая дама: Ох, не нравится мне такое заглавие.
Автор: Да я на это и не рассчитывал. Очень может статься, вам вообще ничего не понравится. И все же, вот она,
«Естественная история мертвых»
Мне всегда казалось, что война выпала из поля зрения натуралистов. У нас есть восхитительные и солидные отчеты покойного У. Г. Хадсона о флоре и фауне Патагонии; преподобный Гилберт Уайт чрезвычайно интересно писал об удоде, когда тот эпизодически, редким гостем залетал в Сельборн, ну а епископ Стенли дал нам полезную и доступную массам «Семейную историю птиц». Так нет ли у нас шанса снабдить читателя некоторыми рациональными и любопытными фактами о мертвых? Надеюсь, да.
Когда отважный первооткрыватель Мунго Парк в одном из странствий падал в обморок средь необъятной дикости африканской пустыни, когда, голый и одинокой, он полагал свои дни сочтенными, и, казалось, остается лишь рухнуть наземь да помереть, ему на глаза попался крошечный цветок плодоносящего мха неизъяснимой красоты. «Хотя все растеньице, — сообщает Парк, — размером не превышало моего перста, я не мог созерцать изящное устройство его корней, листьев и споровых коробочек без восхищения. Так способно ли то Существо, что заботливо укореняло, омачивало водою и довело до совершенства в сем глухом уголке мира вещь столь ничтожную, глядеть безучастно на жалкое состояние и муки тварей, созданных по Его же образу и подобию? Воистину нет. Подобные рассуждения не дали мне отчаяться; я воспрянул и, пренебрегая голодом и утомлением, двинулся вперед, уверовав, что облегчение близко. И я не был разочарован».
Обладая, как выражался епископ Стенли, сходственной предрасположенностью к восторгу и благоговению, можно ли изучать какую бы то ни было ветвь Естественной Истории, не умножая ту веру, надежду и любовь, в которых и мы, до последнего человечка, нуждаемся в нашем странствии по дикой пустыне жизни? Так давайте посмотрим, что за вдохновение мы можем почерпнуть из мертвецов.
На войне мертвые, как правило, представляют собой самцов, хотя, в отличие от человеческого рода, это утверждение не распространяется на животных, и среди убитых лошадей я часто видел кобыл. Еще один любопытный аспект войны состоит в том, что только на ней натуралист получает возможность обозреть мертвых мулов. За двадцать лет наблюдений в условиях гражданской жизни я ни разу не видел мертвого мула и начал даже питать сомнения в смертности сего животного. Были случаи, когда на глаза попадалась тварь, напоминавшая мертвого мула, но при ближайшем рассмотрении то оказывалось живое существо, которое лишь напоминало мертвого вследствие пребывания в полнейшем покое. Однако на войне эти животные уступают смерти с той же готовностью, что и более привычная и менее выносливая лошадь.
Пожилая дама: Вы ведь обещали ни словечка о животных!
Автор: Ничего, это ненадолго. Потерпите, ладно? Нелегко писать такие вещи.
Большинство из мулов, которых я видел мертвыми, располагались вдоль горных троп или лежали у подножия круч, куда их спихнули, дабы освободить дорогу. Трупы казались вполне уместным зрелищем в горах, где привыкаешь к их присутствию и где они смотрятся не столь дико, как позднее, в Смирне, где греки, перебив ноги своим вьючным животным, столкнули их с пристани, чтобы те захлебнулись. Покалеченные мулы и лошади, утопавшие на мелководье, своим числом взывали к талантам Гойи. Хотя, если подходить формально, вряд ли можно утверждать, что они-де взывали к Гойе, коль скоро имелся лишь один Гойя, к тому же он давно умер, да и крайне сомнительно, чтобы эти животные, умей они взывать, требовали бы проиллюстрировать свое злосчастье живописью; гораздо вероятнее, что, обладай они способностью изъясняться, позвали бы кого-то облегчить их участь.
Пожилая дама: Вы уже писали об этих мулах.
Автор: Да, я знаю и приношу извинения. Хватит перебивать. Больше писать о них не буду. Обещаю.
Что же касается пола мертвых, то, по сути дела, ты настолько привыкаешь видеть среди мертвых лишь мужчин, что зрелище убитой женщины потрясает до основания. Впервые я стал свидетелем инверсии всегдашнего пола мертвых после взрыва на военном заводе, что размещался мод Миланом, в Италии. До места бедствия мы добирались на грузовиках по дорогам в тени тополей, вдоль которых тянулись канавы, где кишела мелкотравчатая животная жизнь, которую я не мог наблюдать в подробностях вследствие изрядных облаков пыли, поднятых грузовиками. По прибытии туда, где раньше стоял военный завод, часть из нас отправили патрулировать громадные склады, которые по какой-то причине еще не взорвались, в то время как остальным поручили тушить траву на прилегающем поле, а по завершении сего задания приказали прочесать ближайшие окрестности и соседние поля на предмет обнаружения трупов. Таких находок мы сделали и доставили в импровизированный морг немало. Вынужден чистосердечно признаться, было потрясением видеть, что вместо мужчин мертвыми оказались женщины. В те дни женщины еще не приступили к ношению коротких причесок, как это имело место несколько лет спустя в Европе и Америке, так что самым неприятным — наверное, с непривычки — было присутствие, а уж тем более отсутствие, длинных волос. Покончив с весьма тщательным поиском мертвых в целом виде, мы принялись за сбор фрагментов. Многие из них были сняты с массивного, опутанного колючей проволокой забора, что окружал территорию фабрики; мы собрали изрядное число разрозненных кусков, поучительно иллюстрирующих потрясающую энергию бризантных взрывчатых веществ. Помнится, на обратном пути в Милан кто-то из нас обсуждал происшествие, выдвинув тезис, что сюрреализм картины и полнейшее отсутствие раненых во многом лишили катастрофу того ужаса, который мог быть намного острее. К тому же взрыв произошел недавно, и, как следствие, перетаскивание мертвых еще не причиняло таких хлопот, как на полях сражений. Приятная, хотя и пыльная поездка вдоль прелестных ломбардских полей также служила компенсацией за непривлекательность задания, и, обмениваясь по пути впечатлениями, мы все пришли к выводу об изрядном везении, что пожар удалось столь быстро взять под контроль, не дав ему добраться до громадных складов, полных не сдетонировавших боеприпасов. А еще мы сошлись во мнении, что сбор фрагментов — дело чрезвычайного свойства; поразительно, отмечали мы, с какой охотой человеческое тело разрывается на куски, игнорируя все анатомические линии, дробясь с той же капризной причудливостью, что и артиллерийский снаряд.
Пожилая дама: Мне неприятно это читать.
Автор: Тогда не читайте. Можно подумать, ее кто-то заставляет… И пожалуйста, хватит перебивать.
Натуралист, желающий придать наблюдениям точность в мелочах, вправе ограничиться каким-то конкретным отрезком времени, и я возьму тот, что шел непосредственно за итальянским наступлением австрияков в июне 1918 года, коли именно в нем мертвые приняли участие своим наибольшим числом. Поспешное отступление, а затем контрнаступление привели к тому, что покинутые позиции были взяты вновь, так что все осталось как прежде, за исключением появления мертвых. Если их не закопать, они ежедневно меняют свой внешний вид. Белая раса меняет цвет с белого на желтый, затем на желто-зеленый, после чего на черный. Если достаточно долго держать труп на жаре, он становится похожим на деготь, в особенности там, где что-то поломалось или разодралось. Каждый день мертвец толстеет; наконец, его распирает так, что униформа порой того и гляди лопнет. Отдельные члены могут увеличиваться в обхвате до невероятности, лица округляются и натягиваются подобно надувному шарику. Помимо прогрессирующей тучности, вторым удивительным свойством мертвых является количество разбросанной вокруг них макулатуры. Последняя принятая ими поза — оставляя в стороне вопрос захоронения — зависит от местоположения карманов в их обмундировании. В австрийской армии они наличествуют с казенной стороны штанов, и все мертвецы вскорости переворачиваются ничком, с обоими вывернутыми карманами на седалище, а трава кругом оказывается засыпанной теми бумажками, которые находились в этих карманах. Зной, мухи, красноречивые позы тел в траве и количество разбросанной бумаги — таковы запоминающиеся впечатления. Запах поля боя в жаркую погоду в памяти не воскресить. В ней остается лишь тот факт, что да, был такой запах, но ничто происходящее с тобой о нем уже не напомнит. Он не похож на казарменный душок, что вдруг доносится в трамвае, и ты оглядываешься и видишь мужчину, который его принес. А вот тот запах пропадает подчистую, как угасшая любовь; что было, помнишь, зато чувство не вернуть, сколько ни тужься.
