— Около четырёх тысяч. — Она поправила очки. — Это немного, я понимаю. Но вчера было двести.

Четыре тысячи из трёх с лишним миллионов, капля. Только капли обычно падают перед ливнем.

Я собрал программистов в зале. Паскаль предложил сразу выпустить опровержение, и спорить с ним не стали, потому что звучало разумно. Матео написал короткий текст: Вида не читает личные сообщения, не продает данные и передает сведения полиции только по законному запросу. Паскаль выложил его в официальном сообществе.

К вечеру под опровержением было восемьдесят тысяч комментариев.

Я листал их, и кофе остывал в кружке. «Если бы не читали, не стали бы оправдываться». «Значит, правда». «А как вы узнали, что про вас пишут, если не читаете?» Последний вопрос набрал больше всего отметок, и я, честно говоря, оценил его остроумие.

Слух живёт, пока о нём говорят, а опровержение тоже разговор. Мы дали людям ещё один повод его обсудить, и тысячи человек, которые вчера ничего не слышали, сегодня узнали о слухе из нашего же сообщения. В прошлой жизни на этом погорела не одна компания, и я, кажется, должен был помнить это лучше.

Катрин, жевавшая тост у окна, заглянула мне через плечо.

— Может, удалить?

— Будет ещё хуже. Скажут, что мы прячем следы.

— А если не отвечать вообще?

— Скажут, что нам нечего ответить.

Она хмыкнула и отломила мне половину тоста. Хлеб был тёплый, с хрустящей коркой, и пах маслом, и на несколько секунд это показалось мне важнее всех комментариев.

Вскоре к слухам добавились родители.

Началось с колонки в «Эвенто», подписанной директором столичной гимназии. Директор писал, что ученики приходят на уроки невыспавшимися, на переменах уткнувшись в экраны, а в классе пересылают друг другу сообщения прямо под партой. Он не называл Виду ни разу, ему и не требовалось, потому что половина страны и так знала, о каком приложении речь.

Следом родительский комитет той же гимназии потребовал запретить телефоны в школах. То же самое потребовали в Севилье и на западе. Министерство образования пообещало «изучить вопрос».

А газеты нашли детей.

Мальчик из провинции, который просиживал в играх ночи напролёт и завалил экзамены. Подросток, потративший на внутриигровые покупки деньги, отложенные семьёй на ремонт крыши. Каждая история сопровождалась снимком: мать на кухне, отец у сломанного забора, пустая детская комната с выключенным телефоном на кровати.

Ева читала вслух.

— «Мой сын раньше помогал мне в лавке, а теперь только смотрит в эту коробку». Я знаю эту лавку, она через два квартала от фабрики.

— Ты можешь это доказать?

— Могу. — Ева опустила газету. — Только кого это будет интересовать?

Ева права, и интересовать это не будет никого. Опровержение про лавочника прочитают триста человек, а слёзы его жены видела вся страна.

Хуже другое: не все эти истории выдуманы. Где-то действительно есть мальчик, который не спит ночами из-за игр, и мать, которая не знает, что с этим делать. На Земле я видел, как это выглядит, и знаю, что корпорации годами притворялись, что их это не касается. Здесь игры появились совсем недавно, и никто ещё не успел придумать для родителей ни ограничений по времени, ни настроек для детей.

Я записал это в блокнот отдельной строчкой и обвёл.

Захар принёс полицейскую хронику.

Где он её достал, я спрашивать не стал. Сводки столичного управления за последние две недели, отпечатанные на серой бумаге, с синими штампами и подчеркиваниями от руки.

— Читайте с карандашом, — посоветовал он. — Я пометил.

Пометок набралось на несколько страниц. Наркоторговцы в Буэнависте договаривались о закладках через личные сообщения. Две уличные банды с разных берегов реки назначали друг другу встречи в Виде. Сутенёр из порта держал страницу с фотографиями девушек и ценами, замаскированную под салон массажа. Мошенники продавали несуществующие билеты на концерты, собирали предоплату за аренду квартир, которых не было, и просили у пенсионеров денег от имени внуков.

— Это правда? — Я поднял глаза на Захара.

— По большей части да. — Он сел напротив. — Преступники всегда идут туда, где удобнее. Раньше договаривались в барах и по телефонам-автоматам. Теперь у них есть Вида.

— И модерация этого не видит.

— Модерация видит то, на что жалуются. Личные сообщения она не читает, вы сами так решили. — Захар пожал плечами. — Сейчас за это решение вас ругают, а не будь его, ругали бы за слежку.

Страницу сутенёра модерация удалила ещё на прошлой неделе, по жалобе. Две трети мошеннических объявлений тоже. Но в сводке этого не было, а газетам и подавно было всё равно. Для прессы такие сводки подарок: живые преступники, настоящие протоколы и название сети в каждом втором абзаце.

Я вспомнил, как в прошлой жизни одного основателя мессенджера вызывали в суд из-за того, чем пользовались преступники. Он мог бы спорить о технических подробностях хоть неделю, но судили его не за технику, а за то, что его продукт оказался удобен не тем людям.

Потом вышла новость, что погиб мальчик.

Ему было шестнадцать, он жил в Буэнависте, в трёх кварталах от фабрики, учился в школе на набережной и подрабатывал на рынке грузчиком. В Виде ему написал незнакомый парень постарше и предложил заработок: отнести пакет с одного адреса на другой, двести песо за ходку. Мальчик носил три недели. На четвёртой его встретили люди из другой банды, которые считали эту улицу своей.

Его нашли под мостом на рассвете.

— Полиция уже связалась с нами, — произнесла Мария. — Просят сохранить переписку. Запрос оформлен, я проверила.

— Отдайте всё, что нужно. Сразу.

— Уже. Матео сам выгрузил. — Мария помолчала.

Я смотрел на мокрое окно.

Юридически Вида ни при чём. Переписку мы передали полиции в тот же час, вербовщика по ней найдут, может, уже к вечеру. Мальчик не жаловался, никто из его знакомых не жаловался, и модерация физически не могла увидеть, о чём два человека договаривались в личных сообщениях. Пастор мог бы доказать это в любом суде, даже не вставая со стула.

Только никакого суда не будет. Будет фотография мальчика в школьной форме на первой полосе, а под ней название моей сети.

Так и вышло. «Эвенто» дало снимок на половину страницы. Мать мальчика, невысокая женщина в чёрном платке, плакала перед камерами у ворот школы, и один из телеканалов показывал это. Директор школы на набережной заявил, что давно предупреждал. Родительский комитет потребовал закрыть Виду, а депутат, имени которого я до этого ни разу не слышал, пообещал поднять вопрос на слушаниях.

Вечером я поехал к школе. Захар был против, Катрин тоже, но останавливать меня не стали.

У ворот лежали цветы и горели свечи в стеклянных банках. Несколько подростков стояли поодаль и курили, пряча сигареты в ладонях, и все до единого смотрели в телефоны. Я узнал на экранах знакомый синий логотип.

Подходить к кому-то я не стал. Постоял несколько минут, глядя на фотографию, приставленную к прутьям ограды, и вернулся в машину.

— Мать хочешь увидеть? — негромко поинтересовалась Катрин, когда мы отъехали.

— Не сейчас. Любой мой визит покажут как попытку откупиться.

— А потом?

— Потом обязательно.

Фальшивые страницы знаменитостей тоже начали всплывать.

Первой позвонила Ева.

— Босс, у нас Лоренцо. Не сам, его страница. Кто-то от имени Мартина Лоренцо собирает деньги на лечение больных детей и уже собрал, судя по комментариям, приличную сумму. Лоренцо в ярости, звонил мне лично. Сказал, что если к вечеру страницу не удалят, он сделает об этом сюжет в воскресном выпуске.

— Удаляйте.

— Уже. — Ева помолчала. — Только это не всё. За последние дни жалоб на поддельные страницы пришло очень много. Певица с юга, футболист, владелица сети ювелирных магазинов.

— Сколько их?

— Около шестидесяти страниц. Мы удаляем, они появляются снова, с другими фотографиями и чуть изменённым именем.