— В машине. Мрачно стоять в углу у сенатора дома будет перебором.

— Как скажешь. — Она заглушила мотор и откинула спинку сиденья. — Только недолго. Я сегодня ещё не ужинала, а когда я не ужинаю, я злая.

— Ты всегда злая.

— Голодная я злее.

Сад вокруг дома за последние дни заметно поредел. Из трубы на крыше тянулся дымок, и в холодном воздухе отчётливо пахло горящими поленьями. Похоже, в этом доме уже начали топить камин по вечерам.

Дверь открыла Нерея, в домашнем свитере и с бокалом в руке.

— Виктор! — Она искренне обрадовалась и посторонилась, пропуская меня в тепло. — Себастьян в кабинете, делает вид, что работает. Спасите его, пожалуйста.

— Я как раз за этим.

— Вот и прекрасно. — Она подмигнула мне и скрылась в глубине дома.

Себастьян сидел у камина, вытянув ноги к огню, и на коленях у него действительно лежала стопка листов. Рукава рубашки закатаны, очки сдвинуты на лоб. Увидев меня, он отложил бумаги на столик и потёр переносицу.

— Знаешь, Виктор, я начинаю бояться твоих вечерних визитов, — произнёс он вместо приветствия. — Каждый раз после них у меня появляется работа.

— Сегодня я просто поболтать.

Дэ Гарро кивнул на кресло напротив. Я сел и какое-то время мы действительно просто разговаривали. Про погоду, про последние опросы, про то, что Родригез на вчерашней встрече с избирателями перепутал название города, и про то, что у Себастьяна завтра с ним дебаты. Огонь потрескивал, в кабинете пахло дымом и немного коньяком.

Потом смех понемногу стих, и дэ Гарро посмотрел на меня поверх бокала.

— Ладно. Рассказывай, зачем приехал.

Я открыл тубус и развернул карту прямо на ковре у камина, прижав углы двумя книгами и собственным ботинком. Себастьян наклонился вперед, и опустил очки на нос.

— Это Буэнависта, — пояснил я. — Район, где стоит фабрика Виды.

— Знаю. Неблагополучный округ за мостом, голосует за действующую администрацию по привычке, хотя она не вспоминала о нём лет тридцать. — Он прищурился, разглядывая аккуратные подписи Беллы. — А это что? Набережная? Парк?

— То, чем этот район может стать.

Я рассказал ему всё, что успел обдумать за день. Про то, что если туда переедут другие компании, район оживёт, но для этого нужны нормальная дорога, транспорт и хотя бы минимальный порядок. Земли и денег Армандо я не упоминал. Себастьяну незачем знать, кто и сколько на этом заработает, ему нужно знать, что заработает он.

— Мне нужно, чтобы вы пролоббировали улучшение района, — закончил я. — Дороги, освещение, транспорт. Больница, школа, детские сады. Пара парков. И чтобы управляющие домами наконец почувствовали, что на них кто-то смотрит.

Дэ Гарро долго молчал, разглядывая карту. Полено в камине прогорело и с тихим треском осело.

— Ты понимаешь, что это долгий проэкт, Виктор? — заговорил он. — Очень долгий. Реконструкция целого округа требует городского бюджета, решения совета, подрядчиков, торгов. Половина денег по дороге осядет в чужих карманах. До выборов мало времени. Даже если я выиграю, первые полгода уйдут на то, чтобы разобраться, кто кому должен.

Он говорил без раздражения. Так объясняют вещи, которые собеседник, по мнению говорящего, просто не успел обдумать.

Только у меня уже все было.

— Я и не прошу сделать из Буэнависты курорт за три недели, — возразил я. — Нам не нужно чудо. Нам нужны первые шаги.

— Объясни?

— Поставить фонари там, где их нет. Пустить автобус. Объявить, что на пустыре у старого депо будет сквер, и привезти туда первые саженцы. Заложить фундамент под будущую школу. — Я поднял на него взгляд. — На это не нужен бюджет целого округа.

Дэ Гарро снял очки и покрутил их за дужку.

— И ты думаешь, людям этого хватит?

— За тридцать лет никто не починил ни одной ямы на дороге. — Я пожал плечами. — Когда они утром выйдут из дома и увидят рабочих с саженцами, новый асфальт, они не станут спрашивать, когда будет готов весь район. Они запомнят, кто первым приехал. А потом сфотографируют и выложат в Виду.

Последнюю фразу я произнес нарочно, и Себастьян, конечно, понял, к чему она.

Он снова посмотрел на карту. Старый рабочий округ, забытый администрацией, против которой он идёт. Технологическая компания, вокруг которой начинается возрождение. Сенатор, который делает, пусть даже немного. Для кампании, построенной на новой экономике и людях без приставок, картинка выходила почти идеальной.

С другой стороны, каждая такая просьба к городским чиновникам будет стоить ему чего-то. И если хоть один подрядчик сорвёт сроки или украдёт деньги, это прилетит именно ему, а не мне.

Я не торопил его.

— Красиво нарисовано, — заметил дэ Гарро и кивнул на ватман. — Кто автор?

— Мой дизайнер. Ей восемнадцать.

— У тебя вообще работают люди старше двадцати пяти?

— Захар, Хавьер. И повариха.

Себастьян устало рассмеялся, и потер глаза ладонью.

— Мне нужно подумать, Виктор. Не потому, что идея плохая, она как раз хорошая, и это меня беспокоит больше всего. Я должен понять, кого придётся просить, сколько это будет стоить и кто из моих людей сможет за этим проследить. Дай мне пару дней. Завтра еще эти дебаты… Будь они неладны.

— Пару дней дам.

— И оставь карту.

Я свернул ватман, вложил его обратно в тубус и поставил к его креслу.

Нерея проводила меня до двери, пожелала доброй ночи и попросила заходить почаще, потому что после моих визитов муж хотя бы начинает вести себя как муж. Я пообещал, что так и сделаю.

Катрин дремала, откинувшись на сиденье и закинув руки за голову. Когда я хлопнул дверцей, она открыла один глаз и посмотрела на часы на приборной панели.

— Сорок минут, — сообщила она. — Это ты называешь недолго?

— Это продуктивно.

— Согласился?

— Взял время подумать.

— Значит, согласится. — Катрин выпрямила спинку кресла и повернула ключ. — А теперь ужин. Или я съем тебя.

— А может и то, и то?

Машина тронулась, и в зеркале заднего вида ещё какое-то время светились окна кабинета.

Зал Ассоциации печати набили так плотно, что к середине дня в нём стало душно. Журналисты сидели на стульях, на подоконниках и просто на ступенях у прохода, операторы теснились у задней стены, переругиваясь шёпотом из-за лучшего места.

Формально это называлось совместной пресс-конференцией кандидатов. Ассоциация устраивала такие каждые выборы, и всегда они заканчивались одинаково: кандидаты по очереди читали заготовленные тексты, журналисты задавали заранее согласованные вопросы, и через час все расходились, так и не услышав ничего нового. Дорадо называл это ритуалом. Себастьян про себя называл это похоронами здравого смысла, но вслух не говорил.

Родригез сидел за соседней трибуной, в двух шагах. Крупный, тяжёлый, в безупречно сшитом сером костюме, который на нём всё равно казался тесноватым. На лацкане блестел значок с флагом Валентии, а на лице держалась доброжелательная улыбка. Перед ним лежала аккуратная стопка карточек с заготовленными ответами.

Модератор, седой журналист из «Комерцио», дал Родригезу вступительное слово, и тот поднялся, опираясь на трибуну обеими руками.

— Я начну с простого, — произнёс он, обводя зал тёплым взглядом. — Я вырос в обычной семье. Мой отец работал на верфи, мать шила на дому. Никаких наследственных капиталов. Всего, что у меня есть, я добился сам. — Он сделал паузу, давая журналистам записать. — А мой уважаемый оппонент принадлежит к династии. С приставкой «дэ». Это не упрёк, у каждого своя судьба. Но когда меня спрашивают, кто в этих выборах стоит за простых людей, я отвечаю честно. Я сам из народа и за народ.

По залу прошёл одобрительный гул, кто-то из первого ряда даже хлопнул пару раз. Родригез скромно опустил глаза и сел. Фразу явно репетировали долго, и прозвучала она хорошо.

Себастьян почувствовал, как Дорадо в первом ряду едва заметно покачал головой. Согласно плану, на выпад про фамилию отвечать не следовало. Следовало вежливо улыбнуться, сказать, что происхождение не определяет политика, и перейти к программе.