Адвокаты неохотно поднялись из вежливости и проводили две ладные фигурки взглядами. Ева чувствовала эти взгляды спиной до самого лифта и ни разу не обернулась.

Лифт мягко понёс их вниз. В зеркальных стенах отражались две женщины: одна раскрасневшаяся и до сих пор немного ошарашенная собственной смелостью, вторая бледная, с прямой спиной и рукой в кармане. Ева разглядывала своё отражение так, будто видела его впервые.

На улице уже стемнело. Деловой квартал зажигал неон, по проспекту ползли огни машин, из дверей башен выходили люди с портфелями и торопливо ныряли в такси.

— Теперь ты снова дэ, — сказала Мария, когда за ними закрылись стеклянные двери. — Поздравляю.

Ева остановилась на ступенях и глубоко вдохнула. Воздух пах выхлопом, мокрым камнем и чьими-то духами, но ей показалось, что впервые за несколько лет она дышит полной грудью.

Дэ. Две буквы. Когда-то она их не замечала, как не замечают собственного имени. Потом их не стало, и выяснилось, что без них двери открываются медленнее, официанты подходят позже, а судья смотрит сквозь тебя, как сквозь стекло. Теперь они вернулись. Не её заслугой и не её деньгами. Через сына, через мертвеца и через человека, который в ангаре сказал ей: «Я убил Гильермо, запомни».

Она запомнила.

— Мне нужно как-то тебя отблагодарить, — произнесла Ева, приобнимая Марию здоровой рукой. — Как насчёт шопинга?

— Не стоит, правда, — засомневалась Мария. — Я же ничего особенного не сделала. Просто прочитала бумажки.

— Ты сказала им «херово». Это стоит хорошеньких таких туфелек!

— Ева…

— Я настаиваю, — не сдавалась та. — Едем.

Поймав такси, Ева продиктовала незнакомый адрес.

Мария нахмурилась, мысленно сверяясь с картой города, которую за последние месяцы выучила не хуже местных таксистов.

— Это не торговый центр. И не квартал бутиков, — заметила она.

— Мы туда обязательно поедем, но не на этом же? — отмахнулась Ева, кивнув на потёртую обивку салона и болтающийся на зеркале ароматизатор в форме пальмы.

Таксист обиженно хмыкнул, но промолчал.

Такси тронулось. Они покинули место, где корпораты зарабатывали своё состояние, и переместились туда, где они жили.

Граница между этими мирами проходила по реке. На одном берегу остались башни, неон, пробки и люди с портфелями. На другом дорога пошла вверх по холмам, и город начал редеть. Фонари здесь стояли реже, но светили ярче. Заборы становились всё выше, а дома за ними прятались всё глубже.

Мария прилипла к окну. Она бывала в богатых домах, но всегда по делу: с папками, поручениями и телефоном у уха, когда смотреть по сторонам некогда. Сейчас смотреть было можно, и Мария в который раз поразилась тому, как хорошо можно жить, если у тебя есть деньги.

Каждый особняк выглядел уникально, дорого, монументально. Один напоминал старинную крепость с башенками, другой стеклянную коробку, повисшую над склоном, третий утопал в розах так, что над цветами едва виднелась крыша. Дороги здесь были новые, словно игрушечные, без единой выбоины. Трава на обочинах была подстрижена с применением линейки, а их рядовое такси с помятым крылом смотрелось настолько инородно, что хотелось выйти и пойти пешком.

Дорогие машины, дома, подсвеченные в темноте поля для гольфа, вертолётные площадки и стильные рестораны, где за стеклом горели свечи и не было ни одного свободного столика.

Ева в окно не смотрела. Она сидела прямо, положив здоровую руку на колено, и Мария вдруг заметила, что пальцы у неё сжаты так, что побелели костяшки.

— Ева?

— Почти приехали, — ровно ответила та.

Особняк стоял в самом конце улицы, там, где дорога упиралась в склон холма и дальше ехать было некуда. Высокая ограда из светлого камня, над ней тёмные кроны старых платанов, а за ними, в глубине участка, угадывались крыша и тёплые прямоугольники окон.

Такси остановилось у кованых ворот. Ева вышла первой, подошла к селектору и на секунду замерла, не нажимая кнопку.

Мария видела через стекло, как поднялись и опустились её плечи.

Потом Ева нажала кнопку.

— Ева дэ Арано, — произнесла она в решётку динамика.

Голос не дрогнул. Динамик помолчал, щёлкнул, и створки ворот медленно, почти торжественно поползли в стороны.

— Вот как нужное имя открывает двери! Я и забыла, что ты богачка, — нарочито весело произнесла Мария, когда Ева вернулась в машину.

— Ещё раз так меня назовёшь, и я тебя укушу.

— Молчу-молчу.

Таксист, который всю дорогу косился на них в зеркало с плохо скрываемым подозрением, вдруг выпрямился и повёл машину так аккуратно, будто вёз хрустальную вазу.

Они въехали на территорию особняка. Подъездная аллея тянулась метров на двести, по обе её стороны стояли платаны, такие старые, что ветви смыкались над дорогой в сплошной свод, и фары выхватывали из темноты пятнистые стволы. Потом деревья расступились, и машина выкатилась на круглую площадку перед домом с фонтаном посередине.

Сам дом оказался не таким огромным, как те, что они проезжали по дороге, но в нём было то, чего не купишь ни за какие деньги. Возраст. Светлый камень потемнел у основания, по южной стене до самой крыши поднимался плющ, а над входом, в каменном медальоне, проступал полустёртый герб: волна и раскрытая раковина. Из окон первого этажа лился мягкий жёлтый свет.

Их уже встречали.

Мажордом спустился с крыльца, не дожидаясь, пока такси остановится окончательно. Седой мужчина во фраке, сухой и прямой, будто его всю жизнь хранили на вешалке. Он открыл Еве дверцу, подал руку, помогая выйти, и только когда она выпрямилась перед ним, поднял на неё глаза полные влаги.

— Сеньорита… — голос у него сорвался. — Простите меня, я просто… так рад.

Он глубоко поклонился, отчего слёзы сорвались с ресниц и упали на лакированные туфли, оставив на глянце два тёмных пятнышка.

Мария, выбравшись из машины следом, застыла и не знала, куда деть руки.

— Не расстраивайся, Вито, — Ева шагнула к нему и положила здоровую ладонь ему на плечо. Голос у неё самой подозрительно дрогнул. — Если ты продолжишь плакать, я тоже заплачу. А затем заплачет она.

— А я-то чего? — удивилась Мария.

— Укушу.

— Я буду рыдать как безутешная, — немедленно согласилась Мария.

Вито издал звук, наполовину всхлип, наполовину смешок. Достал из нагрудного кармана платок, промокнул глаза и убрал его обратно таким отточенным движением, будто проделывал это каждый день. Через секунду перед ними снова стоял мажордом старого дома, безупречный и невозмутимый. Только кончик носа предательски покраснел.

— Прошу в дом, сеньорита. И вы, сеньорита…

— Мария. Просто Мария.

— Прошу, сеньорита Мария.

Пока поднимались по ступеням, Ева вполголоса рассказала. Вито служил в этом доме сорок лет. Пришёл мальчишкой-лакеем при деде, при отце стал мажордомом, учил маленькую Еву кататься на велосипеде по этой самой аллее и прятал от гувернантки, когда та искала её к урокам. Когда хозяином дома стал Гильермо, он рассчитал всех старых слуг за одну неделю. Всех, кроме Вито. Не из жалости. Просто никто, кроме старика, не знал, где хранятся ключи от погреба, как запускается котельная и в каком шкафу лежит план электропроводки. Гильермо держал его, как держат старый, но полезный инструмент.

И Вито остался. Терпел, молчал, служил новому хозяину. И ждал.

В холле Ева остановилась.

Мария не сразу поняла почему. Холл был красивым: высокий потолок, лестница тёмного дерева, расходящаяся на два крыла, чёрно-белая плитка на полу. Но на стенах висело что-то странное. Огромные холсты с яркими пятнами и полосами, в которых при всём желании нельзя было разглядеть ни сюжета, ни смысла. Модные, дорогие и совершенно чужие этому дому. А между ними на обоях проступали светлые прямоугольники. Там, где обои годами не видели солнца, потому что их закрывали другие картины.

— Здесь висел портрет деда, — сказала Ева, глядя на один из прямоугольников. — Здесь мама. А здесь мы с отцом на побережье, мне там шесть.