Дэвид удивленно приподнимает бровь. Это поджарый, худощавый до скелетоподобного состояния мужчина, если не считать его круглого, выпирающего живота. Те редкие разы, когда мне доводилось стоять с ним рядом, моё внимание неизменно привлекал его специфический лекарственный запах, а также тонкие усики, которые он носит, словно живая черная гусеница, устроившаяся на его верхней губе. Джонас однажды признался мне, что они с Саймоном называют это «надгубной бровью» Дэвида. Мне тогда совсем не хотелось смеяться, но я не сдержалась. Сейчас это воспоминание немного разряжает обстановку: я мысленно представляю бровь, растущую прямо под носом Хранителя Записей.

— Ручка, — произносит он, указывая на дверь хранилища. — Её нужно повернуть, а затем потянуть на себя. Разумеется, когда она не заперта. А она всегда заперта. — Он слегка наклоняет голову. — И все же, зачем тебе понадобились материалы переписи?

Я крепко сцепляю пальцы перед собой, заставляя свое сердце унять сумасшедший бег. В конце концов, коснуться дверной ручки — это ведь не преступление, верно?

— Мисиа поручила мне помогать вам, — отвечаю я.

Лицо Дэвида мгновенно бледнеет, с него словно скатывается вся краска.

— Ярек знает об этом?

Я теряюсь от такого вопроса. Разве его не должно больше волновать то, что с ним самим никто не посоветовался?

— Полагаю, да.

Дэвид устало проводит ладонью по лицу и тяжело вздыхает:

— Раньше в наших краях всё было как-то понятнее, не находишь? — Его рука опускается, и он встречается со мной взглядом. В его глазах сквозит что-то беззащитное, растерянное и глубоко неуверенное. — Как думаешь, Роуз… как поступил бы Кирби на моем месте, будь он все еще с нами?

Я открываю рот, но так и не нахожу, что сказать. Зачем он вспоминает моего отца?

— Забудь, — с грустной улыбкой качает головой Дэвид. — Хранителям Записей во время переписи лишние руки никогда не помешают.

Я все еще стою как вкопанная перед дверью в хранилище. Понятно, что сейчас туда не пробраться — не с Дэвидом за спиной.

— Пожалуй, мне пора, — говорю я. — Вернусь завтра.

Из вежливости он предлагает мне чаю, но я отказываюсь: мне хочется сбежать из этого коттеджа как можно скорее. Я обязательно проникну в это хранилище, но раз уж мне нужен ключ, теперь мне необходим четкий план. Лучший вариант — убедить Саймона впустить меня, точно так же, как это сделал Джонас. Но это придется отложить.

Я направляюсь к аптекарскому коттеджу, чтобы проведать Гран. Уже занеся руку для стука, я передумываю и решаю сначала заглянуть в окно. Тети Флоренс и дяди Ричарда нигде не видно — скорее всего, ушли на обход. На них двоих сейчас навалилась гора работы, ведь в Долине осталось всего два практикующих Аптекаря. Подозреваю, что их Дом окажется первым в списке, если в каком-то другом перенаселенном семействе родится ребенок или кто-то останется сиротой. Подобное случается редко, но все же бывает.

Гран спит в своем кресле перед камином. Я прислушиваюсь к её дыханию: оно ровное, спокойное, размеренное. Мне не хочется её будить, хотя внутри меня зреет отчаянное, щемящее желание поделиться с ней тем, что у меня, кажется, появился шанс найти единомышленников. С другой стороны, если я расскажу ей про тренировочную группу Гриффона, это только заставит её лишний раз волноваться. Чем меньше людей знает об этом, тем лучше.

Гриффон.

Мысли невольно возвращаются к сегодняшнему утру. Я прекрасно понимаю, что сейчас у меня есть проблемы посерьезнее, но сцена того, как он публично отвергает меня перед всей общиной, намертво выжжена в моей памяти. И что самое паршивое — это не мешает мне помнить, как чертовски хорошо он выглядел в этот момент. Придурок.

Уткнувшись взглядом в землю, я бреду к дому Тзу. Раньше воскресенья были моими любимыми днями недели. В Доме Аптекарей у нас почти не бывало свободного времени, но то, что оно было у большинства остальных жителей, придавало всей Долине атмосферу тихого праздника. Вот я прохожу мимо пожилой Эвдоры из Дома Астрономов: она всматривается в небо, и её серебряные волосы ловят солнечные лучи, вспыхивая подобием нимба. Чуть дальше я улыбаюсь добродушному Томасу из Дома Животноводов, который со спокойной уверенностью ведет своих коз. Эти люди — мой народ — продолжают жить своей привычной жизнью, словно мир вокруг них не рушится на куски. Мысль о том, что я могу потерять кого-то из них, что этот убийца заберет еще одну дорогую мне душу, заставляет внутри меня подняться волне яростной, защитной решимости. Я ускоряю шаг, упрямо сжав челюсти. Кто бы ни стоял за всем этим, он больше не получит шанса никому навредить. Я этого не позволю.

— Есть кто-нибудь? — спрашиваю я, переступая порог коттеджа Тзу. Запах испорченной еды бьет в нос — кажется, он стал еще сильнее, чем был утром, когда мы уходили на похороны. — Эй?

В ответ тишина.

Я оказалась заперта между двумя Домами. Работа по переписи начнется только завтра, для чтения книги я слишком взвинчена, а Джонас — единственный, кому я могла доверять, — мертв.

Остается только одно.

«Кухня — это сердце твоего Дома, Роуз. И только когда сердце здорово, весь остальной организм может процветать».

Так всегда говорила мама, когда учила нас с Джонасом делать заготовки.

У нас с ней были одинаково большие глаза, разве что у меня они темно-янтарные, а у неё были пронзительно-голубыми. Абсолютно идентичная квадратная челюсть и волевой подбородок. Очерченный луком купидона рот с пухлой нижней губой. Правда, на её лице эти черты сочетались куда гармоничнее, впрочем, как и на лице Джонаса. Она была самой статной и притягательной женщиной в Долине. Люди не могли сдержать улыбки, когда она шла по улице. Полагаю, некоторые ей завидовали, но, как и Джонас, Генриетта Оллгуд была настолько дружелюбной, что обижаться на неё долго было попросту невозможно.

Последние несколько лет выдались для нас с ней непростыми. В теплице мы работали в идеальном тандеме, понимая друг друга без слов, но за пределами аптекарских обязанностей постоянно препирались по самым ничтожным поводам. Я не могу позволить себе утонуть в пучине сожалений о том, чего уже не вернуть. Если я поддамся этому раскаянию, оно просто парализует меня.

Вместо этого в память о ней я отмою эту грязную кухню.

Вспоминая её заливистый, сочный смех, я принимаюсь опустошать шкафы, вываливая всё содержимое — продукты, посуду, чистящие средства и инвентарь для консервирования — на кухонный стол и вокруг него. Когда полки пустеют, я наливаю самую большую кастрюлю воды и ставлю её на огонь, чтобы простерилизовать банки. Затем наполняю раковину теплой мыльной водой, готовясь продезинфицировать каждую поверхность. Мне приходится менять воду трижды, прежде чем шкафы, столешницы и плита начинают сиять чистотой. Как только вода в кастрюле закипает, я опускаю туда банки и набираю раковину в четвертый раз — теперь уже для посуды. К тому времени, как я вытираю её насухо и расставляю по местам — поварешки у плиты, чашки над раковиной, тарелки ближе к столу, — банки как раз успевают простерилизоваться.

Я принимаюсь перебирать гору овощей. Морковь, оставшуюся со вчерашнего дня, можно очистить и законсервировать; картофель тоже пойдет в дело, если вырезать черные глазки и гниль. Целая корзина свеклы оказывается в отличном состоянии. Фасоль пересохла, но если очистить её от стручков, она прекрасно разварится в супе. Из двух десятков кукурузных початков живыми оказываются всего три. Для консервации этого мало, так что пущу их на ужин. С тыквой, луком и чесноком все в порядке, нужно только счистить грязь, от которой они могут загнить. Огурцы не годятся ни на что, кроме компоста. Туда же отправляются и помидоры, над которыми уже вьется рой мелких черных мошек. Больно видеть, сколько продуктов пропало зря, но «хотением ткацкий станок не запустишь», так что я выношу гниль на помойку за домом и принимаюсь заготовки.

Я чищу, промываю и раскладываю картофель, свеклу и морковь по отдельным банкам, заливаю кипятком, не доходя на толщину пальца до горлышка, плотно закручиваю крышки и аккуратно опускаю их в чан с бурлящей водой. Пока они стерилизуются, я инспектирую крупы. Приходится выбросить целый мешок овсяной муки, в которой копошатся черви, но дикий рис оказывается чистым, как и овсяные хлопья, и мешок муки из сверчков. Я пересыпаю уцелевшее зерно и очищенную сухую фасоль в стерильные банки и плотно закрываю.