Марина идет, высоко вскинув подбородок и напряженно поджав плечи. Я думаю, что мы так и дойдем в полном молчании, но вдруг она роняет:

— Тебе повезло, что твоя вторая свадьба выпадет на солнечный день. — В её тоне сквозит угрюмая зависть.

— А тебе повезло, что твой брат всё ещё с тобой, — отзываюсь я просто ради того, чтобы хоть что-то сказать. Мои мысли в этот момент заняты исключительно планом проникновения в подвал, как только мы доберемся до её дома.

Марина резко останавливается, её глаза вспыхивают яростью:

— Повезло?

Мне требуется секунда, чтобы осознать, что именно я только что ляпнула. Сердце пропускает удар. Внутри я могу разваливаться на части сколько угодно, но сейчас слишком опасные времена, чтобы демонстрировать это вслух.

— Я знаю, как сильно ты его любишь, — слова спотыкаются друг о друга, пока я пытаюсь исправить положение. — Я только это и имела в виду.

Её губы кривятся в высокомерной усмешке:

— Быть выбранным для Сбора — это великая честь, разве ты не согласна?

Я киваю, чувствуя, как бешено колотится сердце:

— Разумеется. — Я громко сглатываю. — Мы должны уповать на Стену.

Похоже, она хочет добавить что-то ещё, но вместо этого молча возобновляет шаг. До самого дома мы не произносим ни слова. У крыльца нас встречает Лозен — она лениво подпирает спиной стену коттеджа, уперев одну ногу в каменную кладку. Она приходится Леонидасу сестрой, но имеет мало общего как с ним, так и с их родителями. У неё длинные волнистые волосы, на первый взгляд каштановые, хотя я видела, как на солнце они отливают ярко-рыжим. Но самая примечательная черта её лица — это рот, уголки которого всегда приподняты, словно она знает какую-то восхитительную тайну. Я не помню, чтобы она когда-то входила в близкий круг Марины, однако за последние недели на праздниках и в часовне эти двое подозрительно часто держались вместе.

— Роуз Оллгуд, — произносит Лозен, отталкиваясь от стены. — Марина не предупреждала, что ты приглашена на наше дневное чаепитие.

— Она и не приглашена, — отрезает Марина. — Сама увязалась. Мисиа хочет, чтобы она завтра помогала мне с переписью.

Лозен ухмыляется:

— Не обязательно говорить об этом с такой кислой миной.

Я затаила дыхание. Никогда в жизни я не видела, чтобы кто-то осмеливался так разговаривать с Мариной Сейнгальт, включая её собственного отца.

— Да пошла ты, — бросает Марина, протискиваясь мимо Лозен в дом. Впрочем, в её словах нет настоящей злобы, и я беру себе на заметку этот урок: кажется, я только что узнала, как именно нужно себя с ней вести.

— После тебя, — говорит Лозен, отступая в сторону. Стоит нам оказаться внутри, как она без лишних предисловий переходит в лобовую атаку: — Ну так что, вы переспали? — спрашивает она, бесцеремонно плюхаясь на диван. Её глаза блестят, а на губах играет всё та же хитрая, лукавая улыбка. — Ты и Гриффон?

Марина задавала мне почти такой же вопрос сразу после Сбора Джонаса.

— Не твоё дело, — отчеканиваю я. Слова должны звучать уверенно, но мой голос предательски дрожит.

Лозен запрокидывает голову и заливается звонким лаем смеха:

— Ладно-ладно, цыплёнок. Не моё так не моё.

Марина садится рядом с ней, изящно скрестив ноги в лодыжках:

— Жаль только, что он тебя ненавидит.

— В часовне была эпичная сцена, — подливает масла в огонь Лозен, не теряя своей улыбки. — Можно подумать, его насильно женят на собственной матери. Как думаешь, что он выкинет в день настоящей свадьбы?

Лозен на два года младше меня, но умудряется заставить меня чувствовать себя неразумным ребенком.

— Думаю, это не имеет значения, — отрезаю я, сытая по горло этим разговором. Пусть думают, что хотят. Я тру переносицу. — Я бы хотела просмотреть прошлогоднюю перепись. Она в библиотеке?

— Да, — бросает Марина, разглаживая складки на тунике. — Думаю, сама дорогу найдешь. Пойдём наверх, Лозен. Я хочу показать тебе то, что у меня в комнате.

Лозен, кажется, уходит с неохотой. Её излишний интерес к моей персоне начинает серьезно тревожить. Поддавшись внезапной вспышке раздражения, я пристально смотрю ей прямо в глаза, затягивая паузу далеко за пределы приличия. Она сдается первой — подмигивает мне, соскакивает с дивана и устремляется вслед за Мариной вверх по лестнице.

— Я вижу тебя, Роуз, — доносится её голос уже со ступеней. — Твою настоящую суть.

Черта с два ты что-то видишь, — думаю я, направляясь к той части коттеджа, где располагается библиотека. Я даже не утруждаю себя притворными поисками документов по переписи. В моей голове набатом бьют предсмертные слова Джонаса:

«Всё совсем не так, как ты думаешь. Иди в хранилище».

Теперь, когда я стою на пороге прямого нарушения закона, пульс бешено колотится где-то в районе горла. Подозреваю, что Джонас сам спускался туда лишь однажды — он никогда не упоминал о хранилище до нашего последнего разговора.

Глухая, ноющая боль потери вновь прошивает меня насквозь — фантомная травма на месте, где когда-то была моя семья. Вместе с этой болью приходит отчетливое, яркое воспоминание: мама учит нас с Джонасом плавать. Отца к тому времени уже не стало, но это был один из тех редких дней, когда тетя Флоренс, дядя Ричард и Гран согласились полностью взять на себя аптечные дела, и мы устроили себе выходной. День выдался жарким и солнечным, вода была восхитительно прохладной. Я сразу же освоилась на глубине, а вот Джонас шел на дно как топор. Мама тогда пошутила, что его надо было назвать Галькой, на что он парировал: «Тогда тебя надо звать Горой, раз я из тебя получился». Это было так глупо и по-детски наивно, что мы хохотали до коликов в животе.

Это воспоминание буквально перехватывает мне горло.

Я судорожно сжимаю в кармане Счастливого Кролика, косясь в сторону жилых комнат семьи Хранителя Записей. Сверху доносится приглушенный смех Лозен и Марины — они явно чем-то увлечены. Саймон, если повезет, все еще болтает с Ээро. Где их отец, Дэвид, я понятия не имею, но по дороге из часовни мы его не встретили.

Безопасного момента не будет никогда. Нужно действовать сейчас.

Я решительно пересекаю библиотеку, пока остатки смелости окончательно не испарились. Нам рассказывали, что когда-то общие книги деревни хранились в часовне, но три поколения назад Совет Старейшин постановил перенести их в пристройку к дому Хранителя Записей, чтобы честно распределить обязанности — ведь у Хранителя, помимо переписи, других забот почти не было. И только благодаря этой перепланировке обычный человек вообще может легально подойти так близко к дверям самой секретной комнаты во всей Долине Ноя.

Деревянный пол тихонько поскрипывает под моими шагами. В такую прохладную погоду воскресный день идеально подошел бы для того, чтобы свернуться калачиком в кресле с хорошей книгой (что всегда поощрялось общиной), но все мои мысли сосредоточены на двери подвала. Она встроена прямо в книжные стеллажи и сделана из древесины, которая не растет в черте Стены — из кроваво-красного красного дерева, стянутого тяжелыми металлическими полосами. Вместо привычной ручки в самом центре красуется массивное кованое стальное кольцо.

Перешагивая через барьеры из многолетних догм и запретов, я протягиваю руку и хватаюсь за металл. Кольцо обжигает ладонь холодом.

Я тяну его на себя. Но дверь даже не шевелится.

— Его нужно повернуть, — раздается из-за моей спины тихий голос.

Глава 24

Я разворачиваюсь так резко, что едва не теряю равновесие. Дэвид Сейнгальт, отец Саймона и Марины, стоит в дверном проеме, ведущем в их жилые комнаты. Этого просто не может быть. Я не слышала, чтобы входная дверь открывалась. Неужели он все это время находился на кухне или в своей спальне? И как ему удалось подобраться ко мне настолько бесшумно с гипсом на ноге?

— Я ищу материалы для переписи! — выпаливаю я.

Ложь вполне сносная, вот только я зачем-то её прокричала.