Я заставляю ноги двигаться быстрее, сокращая дистанцию и ориентируясь на периодическое жужжание, которое помогает мне не сбиться с пути в этом лабиринте улиц. Мы уже почти у самой границы деревни. Если этот «кто-то» доберется до леса раньше меня, я гарантированно его потеряю. Нужно нагнать его во что бы то ни стало.

Когда я уже нахожусь на пределе физических возможностей, мне улыбается первая удача: преследуемый упускает лазейку и решает для разнообразия придерживаться главной дороги. Попался. Я резко торможу, разворачиваюсь на пятках и ныряю в узкий переулок, служащий для вывода сточных вод из города. Бежать приходится неуклюже, расставив ноги по обе стороны акведука. Спустя пару секунд я пулей вылетаю на открытое пространство, быстро осматриваюсь и за секунду преодолеваю расстояние между следующими зданиями. Впереди главная дорога уходит по дуге на север, предлагая самый короткий путь от деревни к лесу. Я ставлю на то, что тень на полной скорости устремится в чащу, и с этой позиции я смогу перехватить ее, когда она будет пересекать луг, разделяющий поселение и лесной массив.

Я пытаюсь восстановить сбитое дыхание, мышцы напряжены до предела и готовы к финальному рывку, как вдруг со стороны леса раздается резкий треск. Я знаю этот звук — так падает сухая ветка с дерева, — но все равно испуганно отпрядываю. В то же самое время край крыши ближайшего коттеджа буквально взрывается. Я инстинктивно падаю на землю, лицо обжигает острой болью. Мое родимое пятно словно утыкано крошечными иголками-щепками. Когда я смахиваю их краем туники, на ткани остаются кровавые следы. Подняв глаза, я замечаю гладкий камень, глубоко вошедший в стену. Должно быть, именно его удар разнес древесину в щепки.

Это далеко не первый артефакт из-за Предела, падающий в Долину. Время от времени у нас проходят ливни, разящие серой, или же с той стороны Стены доносится жуткое скрежетание, или раздается оглушительный грохот, от которого земля ходит ходуном под ногами. Однажды с неба с оглушительным звоном, эхом отозвавшимся в каждом доме, рухнул кусок небесного металла — неровный и почерневший. Этот камень выглядит точно так же.

Я перевожу взгляд на опушку леса и как раз успеваю заметить силуэт, который скользит среди деревьев — и в этот миг мне удается разглядеть его лучше всего. Вот только… этого просто не может быть. Существо впереди меня движется с грацией, которая не имеет ничего общего с человеческой. Оно скрывается в чаще — стремительно, плавно, словно перемещается, вообще не делая шагов.

Что, во имя Стены, это такое?

Меня внезапно пробирает такой ужас, что я не нахожу в себе сил продолжить погоню. Моя рука сама опускается в карман, нащупывая деревянного кролика. Когда я сжимаю его в ладони, из глубин памяти всплывает воспоминание из детства — момент, о котором я не вспоминала уже долгие годы. То был первый полевой выезд, на который Джонас отправился вместе со мной; нам нужно было наложить швы Рыбачке, которая сильно порезалась, когда чистила речную форель. Отец незадолго до этого погиб, и мама заявила, что без него нам не хватает рук, поэтому Джонаса, который всегда предпочитал работу по дереву созерцанию крови, официально выставили из семейного гнезда на практику.

— Как думаешь, кого-то из нашего Дома скоро заберут на Сбор Урожая? — спросил он по дороге.

Нам тогда было по семь лет. Я мысленно перебирала припасы, которые нам пригодятся, проверяя свой чемоданчик. Стерилизованные нити из овечьих кишок. Драгоценные иглы, доставшиеся нам от предков, самых первых Аптекарей. Мед, который в те времена еще можно было достать, чтобы обрабатывать швы.

— Что? — рассеянно переспросила я.

— Сбор Урожая, — повторил Джонас тонким голоском. — Как думаешь, нашу семью скоро «почтят»?

За неделю до этого мы стали свидетелями очень тяжелого Сбора Урожая. Избранный человек был стар — бабушка Би из второго Дома Фермеров, — и вся Долина ее нежно любила. Она кричала на протяжении всей церемонии, отбивалась от Стражей и выкрикивала богохульства, несмотря на то что вокруг стояли дети. Это было потрясением. Совершенно не похоже на жителей Долины, а уж на нее — тем более. У нас не принято повышать голос в гневе. Она сопротивлялась так неистово, что ее пришлось усыпить, прежде чем уложить в корзину — насколько я знала, такое случилось впервые.

Бабушка была той самой Аптекаршей, которой поручили ввести успокоительное.

После церемонии я спросила у мамы, как это миссис Уэрта дожила до таких седин, но так и не поняла, какая это великая честь — быть призванной на Сбор Урожая.

— Она была больна на голову, милая.

Я не могла допустить, чтобы Джонас тоже «заболел».

— Мы должны верить в систему, — выпалила я тогда. — Что бы ни случилось.

— Конечно, прости меня, — поспешно отозвался он.

Я тут же пожалела, что ответила так резко.

— Это ты меня прости, — смягчилась я. — Я просто переживаю за Мимэн.

И это было правдой. Сын Рыбачки был бледным как лягушачье брюхо, когда прибежал к нам и сообщил, сколько крови потеряла его мать. Я даже удивилась, что мама отправила нас с Джонасом вдвоем разбираться с этим.

— С Мимэн все будет хорошо, — гордо произнес Джонас; страх, который он испытывал секундами ранее, испарился, уступив место желанию утешить меня. — Ты заштопаешь ее в лучшем виде. Ты ведь лучший Аптекарь в деревне.

Это было неправдой. Мне еще столь многому предстояло научиться. И все же слова Джонаса согревали душу.

— А у тебя отлично получается ладить с людьми, Дикий Кролик. Ты тоже найдешь свое призвание.

И в тот день он это доказал. Мы застали Мимэн в разделочной: она прижимала к ране полотенце, настолько пропитанное кровью, что невозможно было разобрать его первоначальный цвет. В комнате стоял густой запах рыбьих потрохов и железа, если на свете и существовал аромат, способный вывернуть желудок наизнанку, то это был именно он. Я подошла ближе и мягко попросила ее убрать полотенце. Порез тянулся от одного края ладони до другого, и пястные кости резко белели на фоне багрового месива.

Я испугалась, что Джонас грохнется в обморок от одного этого зрелища, но мне нужно было сосредоточиться на пациентке. Я дала ей обезболивающий отвар.

— Он должен подействовать быстро, миссис Мимэн, и притупить боль, чтобы моя сестра могла спокойно поработать, — произнес мой близнец. — Горячей воды, пожалуйста, — мягко скомандовал он ее детям, которые столпились в углу и тихо плакали.

Я промыла рану и приступила к кропотливому процессу сшивания ладони Мимэн, двигаясь изнутри наружу. От того, насколько чистой и аккуратной будет моя работа, зависело, сможет ли она снова полноценно пользоваться рукой. Я с гордостью отметила, что мне удалось идеально совместить края татуировки в виде рыбы на внутренней стороне ее запястья, и с радостью обнаружила, что лучшего ассистента, чем Джонас, мне было не найти: он подавал мне нити по первому требованию, следил за стерильностью инструментов и шептал Рыбачке успокаивающие слова, которые звучали удивительно зрело для его семи лет.

Он справился настолько хорошо, что я поручила ему наложить повязку, когда со швами было покончено. Его мазь из меда и календулы, как и сама перевязка, были безупречны.

— Держите руку в чистоте и сухости, — наставлял он Мимэн, — и сразу дайте нам знать, если почувствуете жар или стянутость. Мы будем приходить и проверять вас каждый день в течение недели. Можете на нас рассчитывать.

Несмотря на тяжелую травму, Мимэн — приятная женщина с водянистыми карими глазами и коротко подстриженными волосами цвета облаков — умудрилась улыбнуться.

Мы помогли детям убрать беспорядок, а затем я незаметно сунула каждому из них по лавандовой пастилке, завернутой в кусочек ткани. Вообще-то это было лекарство, и его следовало беречь для больных, но я оправдала себя тем, что далеко не всякий недуг можно увидеть глазами.

Оказавшись на улице, я глубоко вдохнула свежий воздух, гадая, скоро ли этот соленый запах рыбного коттеджа выветрится из моих волос.