Он говорил спокойно, только смотрел мимо меня. Должно быть, ждал, что теперь услышит, как следовало распорядиться деньгами.

Я прошёл под навес, посмотрел на свежие доски. Легко приехать на готовое и рассудить, где хозяин ошибся. Матвей всё лето выбирал, за что платить прежде, пока я присылал ему новые поручения.

— Сколько на второй край нужно?

Он назвал расход. Я попросил сразу прибавить покупку сена взамен испорченного.

— Тогда отложим переделку стойл, — сказал Матвей.

— Покажи, что там.

Мы обошли двор. У жеребца хватало места, перегородки держались крепко. Можно было устроить удобнее, однако тратить на эту переделку деньги, отложенные на корм, я не собирался. Работник привёл рыжую кобылу; шерсть у неё отросла густая, под ней прощупывались округлившиеся бока.

Алёша с удовольствием сообщил, сколько ей теперь дают овса.

— Для чего столько?

— Поправляется.

— Она поправилась. Теперь ей двигаться надо. Здесь работы мало, лишний овёс к весне только хлопот добавит.

Парень нахмурился. После дороги и истощённых обозных лошадей ему нравилось видеть сытых животных. Мне тоже нравилось, и потому я попросил его провести ладонью по рёбрам кобылы, сравнить с гнедой, которую вывели следом. Он нащупал разницу и сам предложил убавить дачу.

До отъезда ему предстояло записать приметы каждой лошади и объяснить конюху, за чем наблюдать. Димка вызвался помогать. Один хорошо знал животных, другой привык вести записи; вдвоём они управились бы лучше, чем порознь.

Больше всего споров вышло из-за новых покупок.

— Ты весной кобыл прибавить собирался, — напомнил Матвей. — Куда их ставить?

— Сначала надо понять, сколько прокормим.

— Вот я тебе и толкую. Луга прибавили, а до дальнего ещё проезд расчистить надо. Летом воз там посадишь. Косить сможем, вывезти трудно.

Я попросил показать место на следующий день. Придача к Лукину на бумаге выглядела щедро; здесь предстояло срубить кустарник вдоль проезда, подправить низину, договориться о работниках. Сена нынешней зимой от неё больше не станет.

Матвей ждал ответа, и я наконец произнёс то, ради чего он водил меня с утра по двору:

— Лишних коней пока брать не будем. Крышу закончи, корм докупи. Со стойлами решим по весне.

Он заметно повеселел.

На третий день после отъезда Мохова приехал Гаврила. В слободе ему сказали, где меня искать. Мы устроились за тем же столом, за которым разбирали Глуховскую запись, и я с удовольствием приготовился считать деньги, полученные честным делом.

По поташу пришёл очередной расчёт. Товар приняли, за работу, бочки и перевозку уплатили. Оговорённую часть моей доли оставили на следующий выжиг; свободными выходили семь рублей с полтиной.

Я заставил себя сперва прочесть расчёт и только потом развязал привезённый кошель.

— На новую работу сколько оставлено? — спросил я.

Гаврила показал строку и объяснил, какие расходы из этих денег покроют. Мастер оставался на месте, подвоз золы устроили, люди ждали платы к условленному сроку.

Хотелось оставить всю полученную долю в работе и через несколько месяцев увидеть сумму побольше. За время моих походов промысел приносил доход исправнее, чем я ожидал.

За столом сидел Матвей. У него ещё лежал перед глазами список ремонта.

Я отсчитал на корм, плату людям и крышу. Остальное прибавил к сохранённым деньгам. После разговора о сене тратить запас было куда труднее, чем в седле представлять будущий конный двор.

Гаврила знал человека, через которого можно расспросить о привезённых с востока верховых жеребцах.

— Для себя берёшь или перепродать?

— Для кобыл хочу подобрать. Только смотреть буду сам.

— Аргамаков хвалят. Хорошего дёшево не отдадут.

— Потому и надо сперва найти, а там я решу, за что платить.

Я объяснил, какие сведения нужны: возраст, откуда привезён, сколько пробыл в дороге, как ходит под седлом, случались ли болезни. Красивый конь мог оказаться совершенно бесполезным для моих маток. Мне требовалось увидеть ноги, движения, нрав и сопоставить его с тем жеребцом, которого я привёл из-под Пскова.

На покупку отвели до десяти рублей из запаса, расходы на поиски и доставку оговорили отдельно. Давать задаток до моего осмотра я запретил.

Через людей, связанных с астраханской торговлей, он обещал передать просьбу на следующий сезон. Торопиться с зимним перегоном ради моего нетерпения было бы нелепо.

После его отъезда Димка спросил:

— А наш гнедой чем плох?

Я подошёл с ним к стойлу. Жеребец повернулся и потянулся губами к знакомой руке.

— Хороший конь. Оттого я и хочу сперва посмотреть других. Может, вернусь и этого себе оставлю.

— Тогда зачем деньги тратить на поиски?

— Чтобы выбирать, Дим. На одного насмотрелся — каждый его недостаток привыкаешь прощать.

Племянник провёл ладонью по шее жеребца и, кажется, остался при своём мнении. Я понимал его привязанность. В таком возрасте лошадь, которую тебе доверили, легко становится лучшей на свете.

Перед отъездом мы с Матвеем ещё раз просмотрели расходы. На обычный корм и мелкую починку он мог тратить сам. Покупку дорогого коня, заём, продажу жеребца или маток следовало обсуждать со мной лично. Всякого, кто явится с устным поручением, Матвей отправит дожидаться подтверждения.

— Опять надолго? — спросил он, когда записи убрали.

— Пока ко двору. Дальше скажут.

Димка возился у окна с ремнём и старательно делал вид, что разговор его мало занимает.

Я позвал его сесть рядом и попросил писать мне самому, хотя бы понемногу. О конях, о доме, о том, что его сердит. Он сперва засмеялся, потом спросил, куда посылать, если меня снова отправят с войском.

— Через царевичев двор дойдёт. Только имя своё ставь, чтобы я сразу понял, чьё письмо.

Утром он проводил нас до поворота. Я несколько раз оглянулся. Племянник всё ещё стоял у дороги, засунув руки в рукава, и пришлось окликнуть его, чтобы шёл греться.

Аксинья вышла ко мне с ключами в руке. На пороге остановилась, оглядела с головы до ног и только потом подошла.

Я потянулся к ней, однако в сенях прошла женщина с охапкой белья. Пришлось ограничиться тем, что взял её за руку.

— Елена Ивановна отпустила, — сказала Аксинья. — Пойдём, там теплее.

В небольшой комнате возле кладовой стояли стол и две лавки. На столе лежало шитьё, у окна сушилась на верёвке детская рубашка. Аксинья положила ключи, подвинула мне лавку.

— Садись. С Лукина прямо сюда?

— К Зюзину зашёл, потом к тебе.

Хотелось обнять её, уткнуться в волосы. Вместо этого я зачем-то стал рассказывать о дороге, пока Аксинья не спросила:

— Рука болит?

— Зажила.

— Покажи.

Я расстегнул рукав. Она осторожно провела пальцем возле рубца, затем сама поправила ткань.

— В письме всё у тебя хорошо. Жив, здоров, скоро приедешь. А здесь как узнают, где ты был, так пойдут говорить один другого страшнее.

— О тебе мне тоже мало писали.

— Со мной что случится? При Елене день пройдёт, вечером за шитьё сяду. Всё думаю, что ответить тебе, чтобы письмо захотелось прочесть.

Я столько раз вспоминал её среди чужих людей, а теперь говорил о санях и постоях.

— Любое захочется. Хоть про то, как на меня сердишься.

— Я сержусь, Арсений.

Она произнесла это тихо и придвинула к себе шитьё.

— Когда тебя с войском посылают, я понимаю. Ехать велено. А когда дома говорят, что тебе другую невесту прочили, а я при том ещё и слушать должна, как она тебе подходит…

Аксинья провела ладонью по ткани, расправляя складку.

— При мне теперь осторожнее. Всё равно слышно.

Я накрыл её руку своей.

— Другую искать перестанут. С Иваном я говорил.

Она подняла глаза.

— А про нас что сказал?

— Согласия пока нет. Вернёмся к этому при Елене Ивановне.

Аксинья высвободила руку, отложила шитьё и села, прижав ладони к коленям.

— Значит, опять ждать.