— Ну, показывай, как вы здесь жили.

Он отступил, торопливо пригладил волосы и потянулся к поводьям. Алёша перехватил их раньше.

Матвей подошёл следом. Обнялись мы крепко, с неловкими похлопываниями по спине. Я столько раз представлял эту встречу, что теперь никак не мог подобрать обычных слов.

— Долго побудешь? — спросил он.

— Пока дозволено несколько дней. Покупателя дождёмся.

— Вот и славно. А то я уж всякому, кто к воротам подъезжал, радоваться перестал.

Он попытался улыбнуться. В бороде прибавилось седины; прежде я этого за ним не замечал.

В доме я усадил их обоих за стол и попросил рассказать всё с первого приезда. Подьячий устроился сбоку, приготовил бумагу. Матвей сразу стал говорить сдержаннее, и мне пришлось объяснить, что запись нужна для спора с покупателем.

Мохов приезжал сам. Показывал бумагу, уверял, что уплатил задаток по моему поручению. Матвей сослался на прежний наказ и предложил дождаться хозяина. Во второй раз явились работники покупателя. Старший из них заявил, что приедет с людьми и сам возьмёт уплаченных коней.

— Я велел ворота закрыть, — сказал Матвей. — А Дмитрий встал перед ним. Тот его оттолкнул.

Димка покраснел.

— За плечо взял. Я сам отступил.

— Куда отступил? Опять поперёк дороги полез.

— Он в конюшню шёл!

Я посмотрел на племянника. Тот сидел прямо и ждал, когда я начну бранить его при всех.

— Ударил тебя?

— Нет. Матвей подошёл, они и уехали.

Мне хотелось спросить, о чём он думал, становясь перед чужим мужиком. В его возрасте я и сам едва ли сумел бы внятно ответить на такой вопрос.

— Дим, коней уберегли. Теперь мне нужно, чтобы ты себя поберёг. Если бы тебя зашибли, я бы чем это поправил?

Он опустил глаза, сковырнул ногтем засохшую каплю воска на столе.

— Я думал, ты спросишь, отчего отдали.

— Спросил бы. Матвей ответил бы. За лошадьми я ещё съездить могу, а тебя где другого возьму?

Подьячий перестал писать. Я помолчал, давая себе успокоиться, затем попросил Димку принести копию.

Он прочёл её вслух. Почерк оказался старательным, с крупными начальными буквами. Чтобы переписать оригинал, юноша сказал покупателю, что Матвей сам бумаги разбирает худо и хозяину следует послать точные слова.

— Хорошо придумал, — сказал я. — Вот это нам пригодится.

Димка расправил плечи. По тому, как быстро он придвинул ко мне лист, стало ясно: моей похвалы он ждал с самого приезда.

В конюшню мы пошли втроём. Жеребец повернул голову на знакомый голос, позволил провести ладонью по шее и принялся обнюхивать рукав. Я проверил ноги, спину под густой зимней шерстью, заглянул в кормушку. Матвей следил за каждым движением.

— Всё ищешь, что упустили?

— Привык.

Я убрал руку с лошадиной холки и повернулся к нему.

— Спасибо тебе. Я знал, что ты удержишь. Только одно дело знать, другое — приехать и увидеть всех на месте.

Матвей отвернулся к соседнему стойлу.

— Ты сам живой приехал, и ладно. Кобыл посмотри, рыжая поправилась.

Покупатель появился через два дня. Вместе с ним приехали свидетель передачи денег и тот самый работник, который брал Димку за плечо. Я велел племяннику остаться: прятать его от человека, пугавшего наш двор, счёл бы худшим началом разговора.

Фёдор Мохов снял шапку, оглядел стол и первым делом положил на него запись.

— Я за этими конями второй месяц езжу. Семёну серебро дал, людям заплатил, покупателя себе сыскал. Он теперь меня спрашивает, где обещанное.

— Покажи, где я поручил Глухову продавать.

— Он от твоего имени говорил.

— Потому ты здесь и сидишь. Мне надо понять, чем он тебя уверил.

Мохов принялся рассказывать. Жеребца описал верно, кобыл тоже. Знал, что я при царевиче, что в Лукине распоряжается Матвей, а письма помогает составлять племянник. Объяснил торопливость долгом за новгородских коней.

Я передал ему казначейскую выпись. Он прочитал её, вернулся к началу и спросил, можно ли получить такую же.

— Дам список. За покупку платил царевичев двор. Микита расчёт подтвердит.

— Положим, тут Семён соврал. А продавать ты ему мог и за другой нуждой велеть.

— Мог. Только я этого не делал. Сам ты со мной о продаже говорил?

— Коли бы говорил, здесь бы столько людей не сидело.

В голосе Мохова появилась усталость. Он понял свою ошибку раньше, чем захотел признать её вслух.

Подьячий расспросил свидетеля. Тот видел серебро, видел, как Глухов принял его и дал запись. Со мной никогда прежде не встречался. От кого Семён получил поручение, знал с его же слов.

Мохов положил ладони на стол.

— Мне теперь с чем ехать? Я деньги из дому вынул. У меня тоже семья, Сухой.

Я мог бы перечислить ему свои потери от войны, расходы на коней, оставленные в поле жизни. Ему всё это сейчас было бы в тягость.

— Дам всё, что узнал про Глухова. Где жил, с кем отправился, кто его знает. Миките напишу, чтобы твоего человека принял. Деньги получил Семён. С него их и требовать.

— А коней ты за собой оставляешь.

— Они мои, Фёдор. Их кормят мои люди. Задатка я в руках не держал.

Он долго разглаживал край записи. Рядом шевельнулся работник, и Димка невольно подался вперёд.

Я посмотрел на приезжего.

— Теперь про другой твой приезд поговорим. Это ты обещал коней силой вывести?

Работник покосился на хозяина.

— Сказал, что за уплаченным ещё придём. Парень горячиться начал.

— Дмитрий здесь живёт. Ты явился в чужой двор и полез мимо Матвея.

— Я брать силой не велел, — вмешался Мохов. — Послал спросить, когда ответ будет.

— Тогда скажи ему это при мне. И Матвею скажи, что больше таких гостей сюда не пошлёшь.

Мохов помедлил, затем повернулся к работнику. Тот стал оправдываться, перечисляя обиды, понесённые в дороге, и хозяин оборвал его. Слушая их, я впервые за всё утро почувствовал, что могу отпустить край скамьи, за который держался.

Уговор записали. Требовать лошадей по Глуховской записи Мохов больше не станет; серебро будет искать у того, кому передал. Я предоставлю сведения и подтверждение расчёта в Новгороде. Подьячий прочёл написанное вслух, выслушал поправки. Оба свидетеля подтвердили, при чём присутствовали.

Когда приезжие уехали, Димка проводил сани до ворот. Вернулся с таким видом, что я невольно улыбнулся.

— Доволен?

— А ты бы отдал хоть одну?

— С какой стати?

Он засмеялся, затем спросил, можно ли завтра самому вывести жеребца. Пришлось объяснить, что выигранный спор ещё не делает его опытным конюхом.

Матвей принёс отложенные хозяйственные записи. Я подвинулся, освобождая ему место, и попросил Димку позвать Алёшу. До ужина оставалось время. Хотелось наконец узнать, что сделано в моём доме, кроме того, что его сумели отстоять.

До расходов мы в тот вечер так и не добрались. Пришли люди со двора, пришлось каждому ответить, где был и надолго ли вернулся. За ужином Димка расспрашивал о шведах, Алёша вставлял подробности. Я слушал их, вытянув под столом ноги, и впервые за долгое время позволил себе забыть о завтрашних хлопотах.

Утром Матвей повёл меня к сену.

В углу под навесом оно потемнело и слежалось. Я раздвинул верхний слой, захватил горсть глубже и понюхал. Матвей по моему лицу понял ответ раньше, чем я заговорил.

— Велел оттуда пока не брать, — сказал он. — Сверху просохло, а внутри вот так.

— Правильно велел. Это в корм не пойдёт.

Димка, пришедший с нами, стал подсчитывать, сколько придётся выбросить. Он сперва говорил вполголоса, потом спросил, можно ли оставить хотя бы сухую часть.

Мы разобрали край стога, отделяя испорченное. Я показал Димке, какое сено удалось сохранить, а остальное велел убрать подальше от корма.

Матвей молча ждал, пока я закончу.

— Отчего крышу вовремя не починили?

— Починили. С другого края текло, туда доски и ушли. Когда раскрыли, под ними две жерди гнилые оказались. Я на эту сторону до твоего приезда оставил.