— Боярства, что ли, захотел?

По его лицу я понял, что отвечать надо осторожно.

— Разобраться хочу. Пока я сам себя боярином величать начну, надо бы узнать, что за это будет.

Царевич усмехнулся, а дьяк опустил глаза к бумаге. Я тоже позволил себе выдохнуть. Землю я получил, место в Думе мне вместе с сенокосом никто не пожаловал. Для начала хватит и того, что до вчерашнего дня приходилось выпрашивать, где поставить собственную лошадь, а теперь у меня есть куда ее привести.

— Про службу после расспросишь, — сказал Иван. — Здесь что отвечать?

Я подвинул письмо так, чтобы он снова увидел последние строки.

— Они хотят знать, кто жалобу примет, если подводы задержат. Вложатся в работу, наймут людей, а сосед объявит, что через его землю возить нельзя. Пока станут разбираться, товар на месте останется, возчики платы потребуют.

— Межи в грамоте положены.

— А дорога может за межой пройти. Я лес у себя рубить вправе, через чужой двор ездить мне заодно дозволено? Вот этого я и сам пока не знаю.

Еще месяц назад я бы с радостью принял любое обещание помощи. Теперь передо мной лежали собственные два рубля, и осторожность приказчика становилась вполне понятной. В моей прежней жизни даже на своем участке порой требовалось сперва выяснить, какую березу можно спилить. Здесь к деревьям прилагались чужие покосы, старые проезды и люди, которые помнили каждую обиду за тридцать лет.

— Проверь дорогу, — велел Иван. — И с соседями прежде условься. Моему человеку жалобу подать дозволю. Если прав, помогу. За склоки с кем-то вступаться стану — сам отцу отвечай.

Последнее относилось ко мне. Я принял его условие. Обещать торговым людям царскую защиту от любого убытка мне совершенно не хотелось.

Дьяк записал ответ, прочел вслух и спросил, кому вручать. Я назвал московского приказчика Семена Аникеевича. Сам Строганов о моих деревнях мог еще и не слышать; письма шли долго, а заготовлять лес следовало, пока люди и лошади оставались свободны от весенних работ.

Иван задержал меня, когда дьяк вышел.

— Сколько своих отдаешь?

— Два рубля. После останется два с половиной.

— А дом на что чинить будешь?

— Матвею на первые работы передал. Больше пока тратить не буду.

Он придвинул мой расчет.

— Ты ради коней все затевал. Смотри, чтобы на них денег хватило. И служба твоя здесь. Прикажу ехать — поедешь, хоть у тебя весь лес в работе будет.

— Вот я и ищу человека, который торговлю возьмет на себя.

— Найдешь — приведи. Сам послушаю, чего ему надо.

С этим я и вышел. Март подходил к концу, у крыльца двое дворников скалывали натоптанный лед. Один придержал другого за рукав, пропуская меня, и я едва удержался от желания посмотреть, кому еще они уступили дорогу. Привыкать к своему новому положению, похоже, предстояло на таких мелочах.

В конюшне Алеша чистил щетку о деревянный скребок. Он вскочил, увидев меня, и сразу принялся докладывать про серого: ел охотно, правое заднее копыто давал хуже прочих.

— Ты его за ногу прежде хватал или погладил?

Парень смутился.

— Спешил. Думал, управлюсь до твоего прихода.

Я попросил его показать. Серый отступил, Алеша последовал за ним и снова потянулся вниз. Пришлось остановить ученика, поставить коня ровно и дождаться, пока тот перестанет коситься. На этот раз копыто он дал спокойно.

— Вечером сам сделаешь. Я посмотрю, — сказал я.

Ученик облегченно улыбнулся. Мне самому этот короткий урок пошел на пользу. После разговора о чинах приятно было заняться делом, в котором я хотя бы понимал, с какого конца подойти.

Строгановский человек прибыл через два дня. Из Москвы он выехал вслед за письмом, намереваясь осмотреть угодья, если царевич даст согласие. Назвался Гаврилой, показал поручение приказчика и прежде всего попросил воды умыться. За пазухой у него лежала завернутая в вощеную ткань тетрадь, сапоги он промочил выше щиколоток.

Я уступил ему место возле печи. Гаврила поблагодарил, снял рукавицы и долго растирал пальцы, прежде чем взяться за бумаги.

— До тебя еще одного лесовладельца смотрели, — сказал он. — По письму все хорошо было. Приехали — лес его, а к реке через монастырскую землю дорога. Три года судятся. Ты мне такого добра не предлагаешь?

— Завтра сам увидишь. Грамоту сейчас покажу.

Он прочел ее внимательно, возвращаясь к названиям урочищ. Потом достал из тетради отдельный лист.

— Мне велено малое дело начать, коли сойдемся. На большой расход сперва ответ хозяина нужен. Приказчик на пробу восемь рублей отпускает, с твоими будет десять.

Прежний расчет на сорок рублей я оставил в стороне. Он касался куда большей работы; десять давали возможность проверить, стоит ли за нее браться.

— На одну партию, — уточнил я.

— Покуда на одну. А коли товар пойдет, я должен знать, что следующую ты другому не отдашь. Людей сведем, покупателя найдем, а ты с ними сам сторгуешься — мне перед приказчиком чем оправдаться?

Он говорил устало, придерживая лист двумя пальцами. Я предложил ему сначала поесть, а после вернуться к условиям. За столом как раз освободилось место. Гаврила согласился и убрал бумаги, оставив передо мной тот лист, на котором был обозначен срок будущего соглашения.

В Лукино мы добрались перед полуднем. На открытых местах снег осел, возле плетней еще лежал по колено. Последние версты Гаврила ехал молча, придерживаясь за край саней: на ухабах нас так подбрасывало, что я несколько раз прикусил язык. Летом здесь придется возить на телегах. Я постарался запомнить низины, в которых первой соберется вода.

Матвей встречал нас у ворот вместе со старостой. Мой племянник тащил к дому охапку лучины и, заметив гостей, попытался заодно поклониться. Половина охапки высыпалась ему под ноги. Он присел подбирать ее, сердясь на собственную неловкость, а Матвей подошел к саням.

— Хорошо, что приехал. Со старостой я с утра толкую, а он все тебя ждет.

У старосты под глазом темнел синяк. Увидев мой взгляд, он пояснил, что поправлял оглоблю и конь дернул сани. После этого сразу спросил:

— Людей в лес сколько возьмешь, хозяин?

— Сначала посмотрим, где рубить. Потом с мастером сосчитаем.

— Матвей велел топоры готовить. У нас в нижней деревне двое с зимы хворают, у третьего кобыла жеребая. А на весну кто останется?

Матвей сердито повернулся к нему.

— Я про топоры спросил, какие есть. Ты при людях-то лишнего не говори.

— Мне люди и велели спросить. Говорят, новый хозяин с купцом весь лес жечь станет. Нас туда сгонят, свое бросай.

Гаврила отошел к воротам. Его осмотрительность я оценил.

Я успел представить, как отправляю здоровых мужиков на заготовку, лошадей — под лес, а через месяц обнаруживаю запущенную пашню. Сено для будущих маток они за меня из Москвы привезут? Очень сомневаюсь. Сам я на одних доходах с золы тоже долго не протяну.

— Сегодня никого в лес на работу не посылаем, — сказал я. — С мастером место осмотрим, людей сочтем. Кто возьмется сверх обычной работы на поместье, с тем о плате условимся. До пахоты сколько дней можешь дать, столько и скажешь.

Староста потер щеку ниже синяка.

— Ты при Матвее это повтори, когда рядиться станем. Чтобы после мужиков с поля не воротили.

Матвей выругался сквозь зубы, однако я попросил его запомнить условие. Он и сам хозяйство поднимать собирался. Просто привык сперва требовать, а объяснять, когда спросят.

В лес пошли вчетвером. Мастер должен был приехать к обеду: накануне я отправил Матвею весть с просьбой его позвать. Пока староста показывал нам старый проезд и межевые приметы. У поворота дорогу перегородили два ствола, заготовленные еще прежними хозяевами. Под снегом их сразу не разглядишь; Гаврила спрыгнул с саней и принялся ногой расчищать сучья.

— Здесь вся дорога своя?

— До выгона наша, — ответил староста. — А дальше проезд общий. Из обеих деревень ездят, и соседские тоже.

— На словах общий или запись есть?