Всю обратную дорогу вдоль ряда я возвращался к одной догадке.

Тар’гом говорил, что город собирают и уносят, а старое место запечатывают. Как именно уносят, он умолчал. Если по частям, руками, потребовались бы недели. У Грота были считаные дни, раненые после боя и кокон Рида, который Верена запретила даже сдвигать с места. Руками бы не успели.

В Безмолвном Истоке я видел древнюю запись, где практик вбирал серые потоки и переносился целиком, без дороги. Металл врат держал в себе Пустоты больше, чем оба моих моря. Недостроенное кольцо, два незавершённых сегмента. Для дороги наверх его силы тогда не хватило. А для прыжка недалеко, всем городом?

Вероятнее всего, старейшины воспользовались кольцом и перенесли Грот целиком, с Ридом и Вереной, со всеми, кто мне там дорог. Проверить было нечем. Догадка, и только.

Прикрыв глаза на полмига, я потянулся к связи. Тепло на месте. Слабое, без перепадов. Я даже не был уверен, что чувствую связь, а не убеждаю себя в этом. Ни местонахождение, ни состояние кота по этой связи определить нельзя; о коконе оставалось гадать.

Ул’мех обещал сообщить через дозорных, если придётся уходить. Как весть от дозорных найдёт Красного повара в городе Лорда, я не представлял, но Ул’мех слов на ветер не бросал. Значит, ждать вести, а пока собирать слухи у торговцев и заниматься металлом, ради которого я сюда шёл. Врата стоят недостроенные. Когда Грот найдётся и придёт пора закончить врата, металл понадобится так же, как вчера.

С этими мыслями я повернул обратно и срезал путь через рынок.

У края рынка, между лавкой глиняной посуды и третьим подъёмником, в стене яруса темнел широкий проём, заложенный досками. Над ним нависал каменный козырёк со вбитой скобой, на которой прежде держался навес. Прошёл бы мимо, но торговец глиной переставлял горшки у самой стены.

— Чьё? — спросил я, кивнув на доски.

— Ничьё теперь. — Торговец выпрямился. — Хозяин на зов ушёл, с войском. Не вернулся. Продаётся, у старшины кольца спрашивай. Внутри комната справная, вырублена глубоко, сзади ещё закуток. И ниша снаружи с затвором, вон она. Бери, сосед будешь.

— Подумаю.

Сосед вернулся к расставленным у стены горшкам. Мимо прошли двое в дорогих поясах, спустившиеся с верхних колец; один задержался у глиняного лотка поторговаться. Народ с пластинками ходил здесь сам, безо всякого зова.

Я оглядел проём ещё раз, прикидывая, где поставить столы. Широкий вход с улицы, по которой рынок гонит народ с утра до сумерек. Комната под зал, закуток под кухню, снаружи запираемая ниша. У третьего подъёмника, под скобой. Надо запомнить.

Собственный зал дал бы мне доступ к нужным людям, которого никакой прибавкой к жалованию не получишь. К Шаргу гости приходят по его зову и когда ему надо. Владельцы забоев за мой стол сядут без приглашения управляющего. Одна беда. Пока утренняя кухня держится на мне, Шарг ни в какой зал меня не отпустит. Проще выпросить у него собственный тесак.

Вот с этого конца и начнём.

На дворе я сдал учётчику остаток пластинок, назвал цены, убрал коренья и травы в хозяйскую кладовую. Помощники домывали котёл. Подождав, пока Шмыг развесит черпаки, я собрал всех троих у стола.

— Слушайте задачу. К концу недели вы готовите утренний завтрак сами, от выдачи до раздачи. Я стою в стороне и молчу.

— Сами? Совсем сами? — Дрыг недоверчиво выпрямился во весь рост.

— Совсем.

Дрыг с Бурком переглянулись через весь стол, а Шмыг только сглотнул.

— А если испортим? — тихо спросил он. — Вся смена без завтрака. Нас же…

— Значит, научитесь готовить так, чтобы не испортить, — сказал я. — С завтрашнего утра и начнём.

Назавтра я разделил кухню на три хозяйства. Дрыгу отдал разделку, ножи и порции, а Бурку достались очаг с котлом. Шмыг отвечал за заготовки, порядок закладки и раздачу. День за днём мои подсказки становились короче.

Взамен подсказок появилось новое правило. Прежде чем делать, назови следующий шаг вслух и объясни почему.

— Мясо дожарилось, — говорил Дрыг, снимая партию. — Следующую режу мельче. Почему… — Он задумывался, шевеля губами. — Потому что эти куски с хребтовой части, они жёстче. Мельче кусок, скорее дойдёт.

— Верно.

— Тогда почему всё мясо не резать мелко, раз скорее?

— А ты сам как думаешь?

Дрыг смотрел на сковороду, на котёл, снова на сковороду.

— Мелкое сохнет, — сказал он наконец. — Крупный кусок сок держит.

Ответы на «почему» и «зачем» он выдавливал из себя медленно, зато усвоенное держалось намертво. Бурк объяснял хуже, зато котёл слушал чутко, и объяснения почти не требовались. Заслышав зачастившее бульканье, он убавлял жар раньше, чем я успевал повернуть голову. На вопрос «почему» у него находилось одно слово: «Частит».

Со Шмыгом пришлось повозиться. Руки у него были верные, глаз точный, однако начинал он только по команде. Стоял над готовыми к закладке клубнями и ждал, когда скажут.

Я молчал.

Шмыг переминался, косился то на меня, то на котёл. За это время я успевал протереть половину стойки.

— Клубни закладывать? — не выдерживал Шмыг.

— Ты у себя на раздаче тоже будешь спрашивать? Не спрашивай. Скажи.

— Клубни… пора. Мясо уже мягчеет, а им доходить меньше.

— Раз пора, чего стоим?

К пятому дню Шмыг первым заговаривал о следующем шаге, хоть и вполголоса. На шестой перестал коситься на меня. Смена съедала завтрак и уходила довольная. С каждым завтраком помощникам требовалось всё меньше подсказок. Такой ход учёбы меня вполне устраивал.

Вечерами, когда двор затихал, учётчик выдавал мне две пластинки, после чего я запирался в кладовке. Жалование за день, когда мы ходили в Дом Фантазии, учётчик выдал вместе с платой за следующий, даже напоминать ему не пришлось. Костяной ключ в замке, маска на полке. Два на три шага собственной тишины.

Там же, в кладовке, шёл опыт, о котором никто не знал.

Внутренним взором я проверял зародыш утром и вечером. Днём, пока маска сидела на лице, Пустота непрерывно уходила на Систему и полог; голосовая ветка включалась лишь во время речи. Заперев дверь кладовки, я снимал маску. Тогда полог засыпал, оставался отток Системы. И всё-таки вечерний уровень выходил ниже утреннего.

На едва заметную полоску. Назавтра повторялось то же. Обычная выдача двора, клубни да рядовое мясо, восполняла меньше, чем уходило за день.

В Гроте такой задачи не было, там Пустота стояла в самом воздухе. Здесь воздух не давал ничего, еда давала мало. Полоска за полоской толща сползала вниз. Через месяц такой жизни полог поплыл бы у всех на глазах.

Зато на дворе имелось мясо туш из глубины. Светлое, плотное, с тех самых туш, что приходят снизу вместе с рудой, с костяными пластинами вдоль хребта. Я готовил из него начальнику шахты и пробовал при готовке. Тогда по телу расходилось знакомое течение, то самое, что в Гроте шло от любой местной еды. Если Пустота где-то и была в здешней еде, то в этом мясе.

Проверить догадку было просто: несколько вечеров подряд я клал в свою миску больше мяса из глубины и сравнивал уровни. Полоска убыли делалась тоньше. На четвёртый вечер убыль стала едва различимой, а когда я добавил мяса ещё, полоска исчезла совсем. Вечером толща стояла там же, где утром.

Гипотеза подтвердилась, но для верности я выдержал ещё два вечера на том же режиме. Полоска не вернулась. Мяса из глубины хватало на дневной расход Пустоты при условии, что ночью я снимал маску.

Радоваться тут было чему, но с оглядкой. Режим покрывал только текущий расход. Один пространственный выпад заметно убавил бы запас, а восстановить его быстро я не мог. Перелёт на весле или долгий разговор чужим голосом тоже потребовали бы дополнительной Пустоты. Пока я лишь восполнял повседневный расход, а накопить больше не получалось. Покидать город в таком виде было бы дурной затеей. Ещё одна причина обустраиваться здесь надолго.

На седьмое утро я встал у дверного косяка, убрав руки за спину.

Помощники приняли выдачу без меня. Развернув мясо, Дрыг присвистнул: куски оказались темнее обычного, с грубой жилой. Старая туша. Он глянул в мою сторону, а я уставился на стену. Стена интересовала меня чрезвычайно.