Пришлось отвечать беззвучным посылом, как саэрнам: дорога ведёт к городу, иду туда же. Губы не дрогнули, горло молчало.

— Немой, что ли? — замыкающий повернул ко мне голову, поправляя поклажу. Говорил он со скрипом, будто отвык пользоваться голосом.

Я послал согласие, и врать даже не пришлось: рта действительно раскрывать не собирался. Стоит заговорить своим голосом, и маскировке конец прямо на дороге.

— Из каких мест? — обернулся ещё один, помоложе, с обломанным рогом над ухом.

Дальние долины, послал я. Расплывчато, зато пока обошлось без названий, на которых легко попасться.

— А, — молодой тут же потерял ко мне всякий интерес. — Тоже на зов.

На какой ещё зов? Переспрашивать напрямую было опасно, поэтому в ответ ушёл вопросительный образ, короткий, как поднятая бровь.

— Ты в своей дыре совсем ничего не слышал? — скрипучий хмыкнул. — Лорд собирает силу на мохнатых. Нашли их нору. Кто придёт к сбору, тому доля в добыче и мясе. Мы с осени такого не ждали.

— Говорят, наверху уже назначили того, кто поведёт, — молодой кивнул на шагавшего впереди копейщика. — Наши старшие сразу снялись. В поселении остались одни старики.

Я шагал рядом, сохраняя на лице чужое равнодушие. Нора, значит. Доля в мясе. Эти семеро шли за наградой и ещё не знали, что войско уже сходило за своей долей. Остатки похода видел сам: брошенные рамы у пролома, высохшее тело полководца на ступенях. Об этом лучше молчать, ведь немой оборванец, который знает о разгроме раньше городских, до города уже не дойдёт.

Вместо этого я задал посылом вопрос попроще. Где селятся пришлые?

— Куда пустят, — молодой пожал плечами. — Верх не для нас. Верхние кольца поделены со времён первых забоев. Там Лорд и сильные роды. У кого постройка с участком, тот хозяин, за тем и право первенства. Остальные живут при них. Или внизу.

— Наши всегда встают у нижнего въезда, — скрипучий указал вперёд, на дорогу вдоль склона. — В городе без своего угла ты ничей, а ничейных там не любят.

Я пожелал им посылом удачной дороги и добычи. Скрипучий довольно покивал, после чего разговор сам собой угас. Молчаливый попутчик всем удобен.

Дорога вывернула из-за гребня, и карьер открылся совсем близко. Вблизи он давил: стена воронки поднималась слоями, каждый ярус подпирал следующий, у кромки крутились чёрные точки летунов. По главной дороге к верхним воротам тянулись повозки и отряды, там блестело оружие.

Наша группа туда не пошла. Старший с копьём свернул на утоптанную тропу вдоль стены, к боковому рассечению в камне. В глубокой щели пряталась вторая дорога, более узкая, и по ней шли такие, как мы: носильщики с тюками, погонщики при гружёных волокушах, одиночки с пустыми руками. Ни одного блестящего доспеха.

Чёрный вход для тех, кто не хозяин.

Впереди дорога упиралась в постройку с двумя огнями по бокам, возле которой медленно двигалась очередь. Пока мы подходили, снаружи появился отряд охотников с добычей на шестах. Их у постройки вообще не задержали, старший только махнул кому-то рукой.

Сойдя с тропы под предлогом поправить обувь, я проверил зародыш. Запаса пока хватало, облик оставался устойчивым. Красная ладонь на камне выглядела как надо, до последнего тёмного ногтя.

Держится. Теперь бы понять, по каким правилам здесь пускают внутрь.

Я выпрямился и пошёл к очереди.

Очередь стояла плотно. Впереди переминался погонщик при волокуше с тюками, за спиной сопели двое с корзинами на лямках. Постройка у рассечения оказалась приземистой караулкой. Возле неё дорогу перегораживал брус на каменных опорах, рядом стояли четверо стражей в кожаных нагрудниках с нашитыми пластинами. Пятый сидел выше на выступе, положив короткое копьё на колени, и просто смотрел.

Моих попутчиков отделили почти сразу. Скрипучий назвал стражу поселение, брус поднялся, пропуская семёрку в тень рассечения. Прибывшие на зов шли без долгих разговоров. Я к ним не относился, поэтому следом не полез.

Сзади нарастал шум: по наружной дороге к въезду возвращался ещё один охотничий отряд. Впереди трое с копьями, за ними туши на шестах, следом десятка полтора носильщиков с тюками.

— К стене! Освободить дорогу отряду! — рявкнул страж у бруса.

Очередь подалась без второго окрика. Погонщик передо мной рванул волокушу к стене так резко, что тюки закачались.

Старший охотник показал костяной жетон.

— Тринадцать при мне, все заявлены, — бросил он на ходу.

Страж отступил после беглого взгляда, пропуская их без очереди. Мимо проносили шкуры и тёмные туши. От запаха крови я невольно вспомнил гончую, убитую буквально на пороге Грота.

Носильщиков всё же притормозили. Второй страж двинулся вдоль вереницы, тыча пальцем в каждого, а старший охотник шагал рядом, следя за пересчётом. У последнего тюка проверяющий остановился.

— Здесь четырнадцать, а заявлено тринадцать.

Хвост вереницы разорвался. Худой Красный с чужим тюком на плече попятился, переводя взгляд со стража на охотника.

— Я с ними от самой гряды, я нёс…

— Твой? — страж повернулся к старшему.

— Он не мой.

Ближайший к караулке страж ударил копьём снизу вверх, под ключицу. Пришлый ещё падал, а убийца уже выдёргивал древко, упершись ногой в чужое плечо, буднично, как вытаскивают застрявший в бревне инструмент. Раньше тела о камень глухо стукнул тюк. Пятый на выступе даже не привстал.

Очередь не шелохнулась: погонщик передо мной поправил лямку, кто-то позади зевнул.

У меня свело челюсть, и я заставил чужое красное лицо остаться скучающим. Смотри и запоминай. Здесь так пропускают внутрь.

— Забирайте, — страж вытер наконечник о тюк убитого.

Торговец в крашеной накидке вместе с работником подтащил тело к своей телеге и закинул поверх груза. Потом отсыпал стражу у бруса горсть тёмных пластинок.

— Это за груз сверх заявленного, — пояснил торговец кому-то в очереди, перехватив взгляды. — На нижних дворах за свежее дают хорошо.

Пошлина за тело: заплатил и вези наравне с тюками.

Меня замутило. Переведя взгляд на стену рассечения, я дождался, пока отпустит тошнота. Правило простое: при отряде тебя заявляет старший, который за тебя отвечает, а одиночка отвечает сам. К чужой веренице не пристроишься: стража пересчитывает всех до последнего носильщика.

Значит, пойду один, по своей легенде.

Очередь двигалась дальше. Погонщика с волокушей пропустили по жетону хозяина груза, после чего настал мой черёд. Я шагнул к брусу.

Страж возвышался на голову и был вдвое шире меня. Тяжёлый подбородок, шрам через бровь. Он оглядел мои пустые руки и потёртую накидку, задержав взгляд на плечах.

— Кто таков и откуда? Зачем в город?

Без спешки я послал уверенный ответ: дальние долины, малый охотничий лагерь у южных гряд. Лагерь снялся, иду в город за работой. Ни единого звука, только смысл, толкнувшийся к стражу.

— Немой, — скривился тот. — Из какого лагеря?

Я повторил про южные гряды и добавил, что лагерь без имени, снялся после плохого сезона.

— Плохого сезона, — страж опять смерил меня от сбитой обуви до плеч. — Оно и видно. Кости да шкура. Что ты можешь с таким телом? Потаскаешь тюки, переломишься. В забое сдохнешь за смену. Зачем городу ещё один лишний рот?

Я выдержал взгляд. Не задирайся и не гнись, просто стой: хилых здесь презирают, но одним презрением не заколют.

Посылом я назвался поваром, который готовит еду, разделывает туши и работает у котла. Лагерь кормил четыре сезона.

Страж моргнул, потом издал короткий лающий звук, в котором с трудом угадывался смех.

— Повар, — повторил он, обернувшись к напарнику у караулки. — Слыхал? Оно готовит.

Напарник даже головы не повернул, и страж снова навис надо мной.

— Мясо жарить любой умеет, если руки есть. А у тебя и рук-то… — Он поморщился, оборвав себя. — Ладно. Моё дело маленькое, пусть на дворах решают, кому там подыхать.