— А где вторая? — только и спросил он, упираясь мне в лоб свинцовым взглядом.

— Она на больничном, — шмыгнула я носом. И с готовностью выпалила: — Ну что, идем к Максим Сергеичу?

— Не терпится схлопотать по шее? — усмехнулся Одинокая.

Я согласно кивнула головой и пулей выскочила из отдела. Что уж там, я хотела, чтобы главный редактор окончательно добил меня, вытурив с работы, а бывшие товарищи сплясали бы чечетку на моих костях, кинув компьютерной мышью мне в спину.

В гробовом молчании мы с Одинокой шли по коридору к кабинету Бегункова. В приемной Максима Сергеевича мой начальник тайком перекрестился, после чего, заискивающе улыбаясь, просунул голову в приоткрытую дверь и робко спросил: «К вам можно?»

Я тоже заглянула в щелочку и сказала: «Можно?» И сразу же заметила, что в помещении что-то не так. Присмотревшись, я поняла, в чем тут дело. На своем обычном месте не хватало гигантского кактуса, который, сколько я помнила кабинет главного редактора, всегда стоял у дальнего окна и подпирал собою потолок. А теперь вместо привычного ведерного горшка зияла красноречивая пустота, которая так и притягивала к себе взгляд.

Надо заметить, что самый главный человек в редакции имел маленькую слабость — он разводил кактусы. Причем под горшки с разнообразными колючками, которые он гордо называл научным словом «суккуленты», были отведены все горизонтальные поверхности его кабинета. Оба подоконника, три четверти стола, большая часть пола и даже книжные полки. На полках стояли самые маленькие горшочки с некрупными представителями колючего семейства, на подоконниках и столе зеленели средненькие кактусы, а на полу возвышались самые выдающиеся экземпляры суккулентов, те, которые никуда больше пристроить не удалось.

И вот теперь гордость и краса этой коллекции, двухметровый кактус лежал на столе у Максима Сергеевича, поверженный и жалкий, точно тотемный столб язычников, срубленный первыми христианскими миссионерами. А из осиротевшего горшка его выглядывало мясистое основание, истекающее млечным соком. Денис Михайлович, который и сам уже был не рад, что в угоду главному редактору дал нам с Оганезовой задание написать подхалимскую статью про цветовода-любителя, обреченно вздохнул и выпихнул меня на середину кабинета.

* * *

Вопреки ожиданиям, Максим Сергеевич Бегунков вовсе не собирался меня добивать.

Лишь только я изловчилась притормозить неподалеку от стола, как главный редактор подскочил со своего места и, взволнованно одергивая пиджак, устремился мне навстречу.

— Очень, очень кстати пожаловали! — приговаривал он, подталкивая меня к стулу напротив своего кресла. — Это, я так понимаю, фотограф Гришечкина… А сама журналистка где? Оганезова-то пришла?

Денис Михалыч на всякий случай остался стоять у дверей, видимо, для того, чтобы при первом же сигнале об опасности было легче сбежать. Мне было уже на все наплевать, и поэтому я вымученно улыбнулась и призналась, что материал от начала и до конца подготовила я одна.

— Ну и отлично, — неизвестно чему обрадовался главный редактор и придвинул мне стул.

Лишь только я пристроилась на самый краешек-, Максим Сергеевич сунул мне в лицо распечатку статьи, над которой я корпела половину этой ночи.

— Что это? — напряженным голосом спросил он.

Я вчиталась в текст, но ничего кардинально нового в нем не заметила. Кое-где были исправлены грамматические ошибки да заменено два-три слова более подходящими по содержанию. Окончательный вариант моей ночной работы выглядел так.

«Руки прочь от гениального изобретателя!

Знаете ли вы, что цветовод-любитель — увлечение отнюдь не безопасное? «Почему?» — удивится досужий читатель. А я вам отвечу почему! Потому что подвижникам, рационализаторам, гениям от науки злопыхатели вставляют палки в колеса! За примером далеко ходить не надо. Передо мною сидит скромный биохимик, кандидат наук Ефим Владимирович Круглов. С помощью своего удивительного открытия — биоклея Круглова — цветовод-любитель приклеивает на место отломанные веточки и листочки у любого дерева — будь то сосна, дуб или фикус, — и они приживаются. Но даже не это главное. В ближайшей перспективе ученого — перейти от растений к человеческому организму и начать возвращать людям с помощью своего замечательного изобретения ампутированные конечности.

В руках у Круглова склеенная им из веток сосна (см. на фото). О том, какой резонанс вызвало изобретение цветовода-любителя в кругах российских ученых, вы можете судить из эксклюзивного интервью, которое подвижник дал журналисту нашего издания.

— Эти так называемые ученые из Российской академии наук не хотят признавать мое открытие, — с горечью посетовал Ефим Владимирович. — А я так мечтал подарить чудодейственный биоклей Круглова отечественному здравоохранению!

Изобретатель сказал так и незаметно смахнул набежавшую на глаза скупую слезу. Мечтам цветовода-любителя не суждено сбыться. Злопыхатели продолжают тормозить технический прогресс самыми изощренными способами. Чтобы оклеветать ученого, они пошли на убийство его обожаемой супруги Светланы. Теперь Ефим Владимирович находится под следствием, и, когда сможет продолжить свои научные изыскания, известно одному только следователю Чечулину».

Я еще раз перечитала знакомый текст и вскинула глаза на главного редактора.

— Что именно вам непонятно? — осторожно спросила я.

Я почему-то думала, что Максим Сергеевич отругает меня за скользкую фразу «они пошли на убийство». Ведь если хорошенько подумать, сразу возникает вопрос: кто «они»? И для чего загадочным «им» убивать Круглову? Неужели же только для того, чтобы насолить чокнутому профессору? Но тогда гораздо проще подкупить участкового милиционера и дать понять хозяину соседского кота Тимофея, что научная общественность на его стороне. Вот тогда-то уж точно Ефиму Владимировичу несдобровать!

Но Бегунков даже не заметил моей журналистской вольности. Он взволнованно заглянул в распечатку и проговорил:

— Переверните страницу, откройте там, где фотография…

Я послушно перевернула страничку, и дрожавший палец Максима Сергеевича указал туда, где на фоне бороды Круглова желтели иголками сосновые лапы. Глава «Зеленого листка» поднял на меня полные надежды глаза и взволнованно спросил:

— Это что? Ветки, да? Он их сначала отломал, а потом так склеил, что они держатся? Так, что ли? А это, часом, не Анатолий Вассерман?

Я не знала, кто такой Анатолий Вассерман, но на всякий случай отрицательно мотнула головой. Кому надо, тот пусть сам разбирается, Вассерман Круглов или нет.

— Что вы говорите! Неужели же нет? А как похож! — сомневался в моих словах главный редактор. А потом вдруг попросил: — Гришечкина, голубушка, дайте мне телефон этого вашего изобретателя! Мне срочно нужен его биоклей!

Низенький, но неожиданно сильный Максим Сергеевич ухватил меня за руку, сдернул со стула и поволок за собой к рабочему столу, на котором поверх бумаг лежало тело поверженного гигантского кактуса.

— Вот, полюбуйтесь, эта исполнительная кретинка сломала самый выдающийся суккулент в моей коллекции! — надрывно простонал он, указывая подрагивающей рукой на стол. — Знаете поговорку — услужливый дурак хуже врага?

— Это вы о ком? — испуганно спросила я, слыша, что меня ругают, но не понимая за что.

Но оказалось, что ругали вовсе не меня, а секретаршу Ксюшу.

— Повадилась, зараза такая, шастать ко мне в кабинет, проветривать, чтоб ей пусто было! Услышала где-то, что если очиток Моргана ставить на сквозняк, то он зацветет. Все лазила на окно, вот бедром своим безразмерным и задела мой любимый молочай… Слушайте, Гришечкина, а вы правду написали? Этот Круглов на самом деле изобрел такую штуку, которая может растение склеить?

— Вот честное слово, своими глазами видела, — побожилась я.

— Милая, родная, душенька, дайте мне его телефон! Как вы думаете, может быть, удастся еще что-нибудь сделать?