– Ты ведь не возражаешь, если я пройду пробы? Энтони, ведь это всего лишь пробы! Все равно надо ехать в город в среду.

– Несусветная глупость! Ты ведь не собираешься сниматься в кино, болтаться целый день по студии с толпой статистов…

– А вот Мэри Пикфорд болтается!

– Не всем удается стать Мэри Пикфорд.

– Не понимаю твоих возражений против проб…

– Тем не менее я возражаю. Терпеть не могу актеров.

– Ох, ты наводишь на меня тоску. Неужели думаешь, я с восторгом провожу весь день в полудреме на этой проклятой веранде?

– Была бы в восторге, если бы меня любила…

– Разумеется, я тебя люблю, – нетерпеливо перебила Глория, придумывая на ходу продолжение. – Именно поэтому не имею сил смотреть, как ты губишь себя, маясь от безделья, и все время твердишь, что должен работать. Может быть, если я временно займусь делом, мой пример подстегнет и тебя.

– Это всего лишь твоя неуемная жажда острых ощущений.

– Возможно, ты прав! Только жажда-то вполне естественная, верно?

– Вот что я тебе скажу. Если надумаешь сниматься в кино, я уеду в Европу.

– Вот и езжай! Останавливать не стану!

В подтверждение своих слов Глория залилась разрывающими сердце слезами. Вместе они, словно готовые к бою армии, выстраивали свои чувства и отношения, облачая их в слова, поцелуи, проявления нежности, подкрепляя процесс самобичеванием. И ни к чему не пришли. Как и следовало ожидать, как всегда и случалось. В конце концов, в бурном порыве чувств, своим размахом делающих честь Гаргантюа, оба сели за стол и написали письма: Энтони – деду, а Глория – Джозефу Блокмэну. Апатия праздновала полную победу.

Однажды в начале июля Энтони вернулся во второй половине дня из Нью-Йорка и окликнул Глорию. Не получив ответа, он решил, что жена спит, и отправился в буфетную комнату с намерением подкрепиться маленьким сандвичем, которые всегда готовились про запас. По пути он обнаружил Тану, восседающего за кухонным столом над грудой хлама, в которой виднелись коробки из-под сигар, ножи, карандаши, крышки от консервных банок и клочки бумаги с искусно выполненными рисунками и чертежами.

– Какого дьявола ты здесь делаешь? – с подозрением осведомился Энтони.

Тана расплылся в любезной улыбке.

– Я покажу, – с воодушевлением начал он. – Я расскажу…

– Мастеришь собачью будку?

– Нет, са. – Лицо Таны снова озарила улыбка. – Делаю писчая масина.

– Пишущую машинку?

– Да, са. Резу в кровати и думаю, думаю про писчая масинка.

– Значит, надеешься ее соорудить?

– Подоздите, я сказу.

Энтони, дожевывая сандвич, облокотился на раковину, а Тана несколько раз открыл и закрыл рот, словно проверяя его способность к действию, и внезапно затараторил:

– Я думар… писчая масинка… много-много-много стучек… ох, много-много-много…

– Понятно. Много клавишей.

– Не-е-е? Да, кравиши. Много-много-много буква. «Эй», «Би», «Си».

– Ты абсолютно прав.

– Подоздите, я сказу. – Японец принялся почесывать лицо в невероятном усилии выразить свою мысль. – Я думар, много сров – конец один. Вот «нг».

– Верно. Таких слов полно.

– Вот я дераю писчая масинка… Чтобы быстро, не так много буквы…

– Блестящая мысль, Тана! Это сэкономит время, а ты заработаешь целое состояние. Нажимаешь одну клавишу и сразу печатаешь «инг». Надеюсь, тебе удастся сделать такую машинку.

Тана пренебрежительно хмыкнул.

– Подоздите, я сказу…

– А где миссис Пэтч?

– Ушра. Подоздите, я сказу… – Он снова принялся чесать лицо. – Моя писчая масинка…

– Где она?

– Здесь… Я дерай. – Японец показал на кучу хлама на столе.

– Я говорю о миссис Пэтч.

– Ушра. Сказара, вернется пять часов, – утешил Тана.

– Поехала в поселок?

– Нет. Ушра до завтрак. С мистер Брокмэн.

Энтони вздрогнул.

– Как, уехала с мистером Блокмэном?

– Вернется пять часов.

Ни слова не говоря, Энтони вышел из кухни, а вслед несся вопль безутешного Таны: «Я сказу!» Вот, значит, как себе представляет Глория острые ощущения, черт возьми! Пальцы сами собой сжались в кулаки, и через мгновение он уже достиг высшей степени негодования. Приоткрыв дверь, Энтони выглянул на улицу – в поле зрения не наблюдалось ни одной машины, а часы уже показывали без четырех минут пять. Подстегиваемый яростью, он устремился к краю тропинки – на милю вокруг, до самого поворота, дорога была пустынной. Разве что… нет, это просто фермерская колымага. Затем, в унизительной погоне за остатками достоинства, он бросился под защиту родных стен столь же стремительно, как их покинул.

Меряя шагами гостиную, Энтони приступил к репетиции обвинительной речи, предназначавшейся для Глории, когда та вернется.

«Значит, это и есть любовь!» – начнет он. Нет, не годится! Похоже на избитую фразу «Значит, это и есть Париж!». Нужно с достоинством продемонстрировать обиду, глубокую печаль или что там еще… «Так вот ты чем занимаешься, пока я день-деньской бегаю по душному городу, улаживая дела! Неудивительно, что я не имею возможности писать! И не могу ни на секунду оставить тебя без присмотра!» – теперь надо развить тему и подойти к главному. «Вот что я скажу, – продолжал воображаемую речь Энтони, – я скажу…» – он вдруг запнулся, неожиданно уловив в своих словах до боли знакомые ноты, и сразу же понял, что это Тана со своим извечным «я сказу».

Однако Энтони не рассмеялся и даже не подумал, что выглядит глупо. В его не на шутку разыгравшемся воображении уже пробило шесть, а потом семь и восемь часов. А Глории все нет! Блокмэн, увидев, что она скучает и не слишком счастлива, уговорил ее уехать вместе в Калифорнию…

У парадного входа послышался шум, а затем голос Глории весело крикнул: «Эй, Энтони!» Дрожа всем телом, он поднялся с места, ощущая приятную слабость в ногах, и с радостью наблюдал, как Глория легко порхает по дорожке. Блокмэн шел следом с кепкой в руке.

– Любимый! – воскликнула Глория. – Мы совершили самую увлекательную прогулку по штату Нью-Йорк!

– Мне пора домой, – торопливо сообщил Блокмэн. – Жаль, что вас не оказалось дома, когда я заехал.

– И я сожалею, – сухо откликнулся Энтони.

Блокмэн уехал, а Энтони пребывал в нерешительности. Сковавший сердце страх пропал, и все же он чувствовал, что сейчас вполне уместно выразить некоторый протест. Сомнения разрешила Глория.

– Я знала, ты не станешь возражать. Он явился как раз перед обедом и сказал, что должен ехать в Гаррисон по делам, и пригласил меня составить компанию. Ах, Энтони, он выглядел таким одиноким. А я зато всю дорогу вела машину.

Энтони с безучастным видом упал в кресло. Его ум утомился без видимой причины и потерял ко всему интерес, устал от бремени, которое окружающий мир, не спросив, то и дело взваливал на плечи. И в этой ситуации он, как всегда случалось, проявил себя беспомощным неудачником. Относясь к типу личностей, которые, несмотря на многословие, не умеют выразиться внятно, Энтони, казалось, унаследовал необъятную традицию человеческой несостоятельности… а еще сознание смерти.

– Что ж, поступай как знаешь, – отозвался он наконец.

В подобных ситуациях следует проявлять широту взглядов, и Глория, молодая и красивая, должна пользоваться привилегиями в разумных пределах. И все-таки Энтони выводила из терпения неспособность смириться с этим фактом.

Она перевернулась на спину и лежала без движения на широкой кровати, наблюдая, как изящный лучик февральского солнца с трудом пробивается сквозь окно в свинцовом переплете. Некоторое время Глория не могла точно определить, где находится, или вспомнить события вчерашнего и позавчерашнего дня. Потом память, подобно раскачивающемуся маятнику, стала отбивать такты повествования, с каждым взмахом выпуская на свободу определенный, наполненный событиями отрезок времени, пока перед мысленным взором Глории не предстала вся ее жизнь.