Зал притих. Начинающий репортер подался вперед в надежде, что приговор будет не слишком суровый – скажем, несколько дней тюрьмы на острове посреди Гудзона, – чтобы избавить парня от денежного штрафа.

Судья откинулся назад в своем кресле и сунул большие пальцы под складки черной мантии.

– Обвиняемый оправдан, – сказал он. – В иске отказано.

Выходя из здания суда, тихий невзрачный Чарльз Стюарт зажмурился от солнечного света и на секунду задержался на пороге, воровато оглядываясь назад, словно боялся, что произошло какое-то недоразумение, судья просто ошибся. Посопев немного – нет, не из-за насморка, а по неким не очень понятным причинам, заставляющим нас хлюпать или шмыгать носом, он медленно двинулся прочь, ища глазами ближайшую станцию подземки.

Остановился у газетного киоска, купил утреннюю газету; затем поезд подземки повез его к югу, на Восемнадцатую улицу, там он вышел и, прошагав некоторое время, теперь уже на восток, добрался, наконец, до Третьей авеню. Тут он и работал – в ресторане, открытом и днем и ночью, построенном из стекла и отделанном декоративной белой плиткой. Тут он просиживал за конторкой всю ночь до рассвета, принимая деньги и подсчитывая суточную прибыль владельца этого заведения, мистера Кушмиля. Именно здесь, в нескончаемые ночные часы, его взгляд – достаточно было слегка повернуть голову – всегда находил накрахмаленный полотняный фартучек мисс Эдны Шеффер.

Ей было двадцать три года, у нее было милое, нежное личико, но волосы являли яркий пример того, как не стоит пользоваться хной. Ей это было невдомек, потому что все ее знакомые только так хной и пользовались, видимо, поэтому ее не смущало, что ее волосы были почти красными.

Чарльз Стюарт давно уже привык к этому цвету – и, возможно, вообще никогда не замечал, что они какие-то не такие. Его куда больше притягивали ее глаза, а еще белые руки, проворно разбиравшие груды тарелок и чашек, на самом деле просто созданные для игры на рояле. Однажды он чуть не пригласил ее в театр – на дневное представление, однако когда она подошла к нему с усталой, но задорной улыбкой на чуть приоткрытых губах, то показалась ему такой прекрасной, что он сразу оробел и промямлил какую-то чушь.

Сегодня он явился на работу непривычно рано вовсе не ради Эдны. Он хотел встретиться с мистером Т. Кушмилем, узнать, не выставил ли тот его вон, поскольку прошлой ночью на работу он не явился, он сидел в тюрьме. Мистер Т. Кушмиль стоял у прозрачной стены и с мрачным видом глядел наружу через толстое листовое стекло, и Чарльз Стюарт приблизился к нему с самыми дурными предчувствиями.

– Где был? – поинтересовался Т. Кушмиль.

– Кое-где, – уклончиво ответил ему Чарльз Стюарт.

– Значит так: уволен!

Стюарт вздрогнул и поморщился:

– Прямо сейчас?

Кушмиль вяло выкинул обе руки.

– Если хочешь, поработай два-три дня, пока я найду кого-то. А после, – он сделал жест, будто что-то выкидывал, – чтоб духу твоего тут не было...

Чарльз Стюарт устало кивнул. Он был на все согласен. И в девять вечера, после нескольких часов, заполненных воспоминаниями о предыдущей ночи, которую Чарльз провел в обществе полицейских, он вышел на работу.

– Здравствуйте, мистер Стюарт, – сказала Эдна Шеффер, медленно приблизившись к его конторке, явно заинтригованная. – Что у вас стряслось прошлой ночью? Может, в участок забрали?

И она засмеялась собственной шутке, весело, с хрипотцой, само очарование, по его мнению.

– Вот-вот, – неожиданно для самого себя признался он. – Увезли в тюрьму на Тридцать пятой улице.

– Ну, надо же! – с ехидцей воскликнула она.

– Но это правда. Меня вчера арестовали.

Ее лицо тут же стало серьезным.

– Да будет вам. За что ж арестовали-то?

Он помедлил.

– Я врезал кое-кому по физиономии.

Она начала вдруг хохотать, сначала тихо, потом все громче, чуть ли не до слез.

– Честное слово, – промямлил Стюарт. – Меня даже чуть в тюрьму не упрятали.

Эдна, зажав рот ладонью, отошла и вскоре исчезла за дверью кухни. Чуть позже, притворившись, будто занят подсчетами, он услышал, как она пересказывает эту историю двум другим официанткам.

Обычно ночь тянулась невероятно медленно. Посетители ресторана почти не замечали человечка в сероватом костюме и с сероватым лицом, – не больше, чем жужжавший над их головами вентилятор. Они вручали человечку деньги, а он, точнее, его рука, аккуратно выкладывала сдачу в небольшое углубление на мраморном прилавке.

Но самому Чарльзу Стюарту сегодняшняя ночь, последняя его ночь в этих стенах, стала казаться необыкновенно романтичной. И сотни проведенных тут, за кассой, ночей снова проплыли у него перед глазами, волшебно преобразившись. Он вспомнил, что полночь обычно была некой незримой чертой – позже обстановка в ресторане становилась более интимной. Посетителей намного меньше, те, что появлялись, выглядели уставшими и подавленными: то случайно забредший оборванец попросит кофе; то зайдет нищий, который обычно торчит на углу их улицы, закажет гору пирожков и бифштекс; или появится стайка уличных женщин, которые потом разбредутся по ночному городу; и еще к ним заглядывал краснолицый ночной сторож, который обязательно перебросится с ним несколькими фразами, призывая как следует беречь здоровье...

А сегодня полночь, казалось, настала раньше, чем всегда, хотя публика валом валила к ним до часу ночи. Когда Эдна уселась за столик возле кассы и начала складывать салфетки, его так и подмывало спросить: «А правда время сегодня просто летит?» А он так мечтал произвести на нее впечатление, сказать ей что-нибудь особенное или еще как-нибудь выразить свое чувство, неважно как, лишь бы она навсегда его запомнила.

Она сложила наконец целую гору салфеток, водрузила ее на поднос и унесла прочь, что-то вполголоса напевая. Через несколько минут входная дверь распахнулась и вошли двое мужчин Он тут же узнал их и весь запылал от ревности. Тот, что помоложе, был в отлично сшитом коричневом костюме, по последней моде – полы расходятся прямо от пупа. Этот щеголь в последние десять дней часто тут появлялся. Всякий раз примерно в это время всегда усаживался за столик, который обслуживала Эдна, и неспешно, с вальяжной небрежностью выпивал две чашки кофе. Сегодня он уже третий раз пришел не один, с ним был грек, очень смуглый, с угрюмым взглядом, который нарочито громко диктовал заказ, а если что-то было не по нему, начинал скандалить, отпуская ехидные шуточки.

Однако Чарльза Стюарта куда больше раздражал щеголь, не спускавший глаз с Эдны. А в последние два вечера совсем обнаглел: подзывал ее к столику надо не надо, лишь бы она подольше с ним побыла.

– Добрый вечер, крошка, – донеслось сегодня до Стюарта от их столика. – Как тут у вас делишки?

– Спасибо, хорошо, – вежливо, как полагается, ответила Эдна. – Что желаете?

– А что у вас есть? – заулыбался молодой человек. – Все, что хотите, да? А что вы сами порекомендуете?

Эдна не отвечала, глядя куда-то вдаль, поверх головы парня.

Он наконец сделал заказ, вняв нетерпеливым требованиям своего спутника. Эдна отошла от столика, и Стюарт увидел, как молодой человек что-то прошептал греку, кивая в ее сторону.

Стюарт тревожно заерзал на стуле. Он терпеть не мог этого хлыща и страстно мечтал об одном: чтобы тот поскорее убрался прочь. Ведь, скорее всего, он работает здесь последнюю ночь, это его последняя возможность полюбоваться ею, может быть, даже удалось бы пару минуток поболтать, а этот тип лишил его этих чистых радостей, само его присутствие было невыносимо.

В ресторан забрели еще с полдюжины посетителей: трое рабочих, продавец газет из киоска напротив – и Эдна теперь была слишком занята, и щеголь некоторое время не мог докучать ей своими приставаниями. Тут Чарльз Стюарт почувствовал, что грек смотрит на него своими угрюмыми глазами, и не просто смотрит, а машет рукой, подзывая.

Несколько опешив, он вышел из-за конторки и направился к их с щеголем столику.