С площади я ушел поздно, с чайником, перцем и мешком соломы, которую все-таки сторговал у горшечника, раз уж Корш мне так и не дался. Тележка трусила следом, по дороге она где-то успела перехватить пожевать. Свет на шестах так и горит, ярмарка расходиться не собирается, и такими темпами утреннее открытие рискует застать тех же людей на тех же местах.

Шел я и складывал в голове одно к одному. Мыловарня с утра варит на неизвестный заказ, казна приезжает день в день с обозом, размен у старосты готов заранее… Не удивлюсь, если вся эта хрен пойми какая ярмарка была у него расписана еще с утра. А может, и не с утра, а…

Тут меня одолел зевок, мысль в нем и утонула, ладно, потом додумаю.

Сзади кто-то из мужиков хмыкнул мне вслед:

— Мастер спать пошел. Под небо опять по ходу.

Слышал я это уже вполуха, под навесом улегся прямо в ватнике, Тележка пристроилась снизу и заработала печкой, а со стороны площади тянулся через всю деревню теплый отсвет, и засыпал я под далекий торговый гул.

Урдах сидел на корточках у повозки и пытался согнуть пальцы, а те не гнулись. Новая шуба, купленная в Северане, воняла дохлым зверем и не грела нисколько, только тянула плечи вниз, изо рта шел пар, и ветер с реки лез под халат как к себе домой. Дома к полудню камень жжет пятки сквозь подошву, а здесь даже вода кусается, он утром сунул руку в бочку и отдернул. Небо тут низкое и серое, висит над самой головой и давит, и всё вокруг устроено неправильно, начиная с погоды.

Северяне косились на них с самого въезда, на тяжелые челюсти, на нижние зубы, которые никаким кушаком не спрячешь, а детвора пряталась за мамок и выглядывала оттуда одним глазом. Урдаху это давно не в новинку, третий сезон возит камень на север, насмотрелся. Сами они шире любого местного в плечах, шеи толстые, мешок с борта закидывают на плечо одной рукой и несут не глядя, а северяне все какие-то мягкие, бледные, и достаточно крепкий среди них попадается редко.

Зато холод они терпят не в пример лучше, этого не отнять. Мало того, они здесь еще и зимуют, сидят в этих своих домах до самой весны и никуда не уходят, а южане с первым холодом всегда снимаются с места, так заведено.

К воротам его послали вперед, нос у Урдаха лучший в роду, это признает даже старший. Он подошел к опоре, оперся передохнуть, для чужих глаз, и прочитал камень по-своему, ладонью и носом. Известь, тут всё ясно с первого касания, на юге она та же самая, и едкий сухой запах у нее тот же. А вот дальше пошли странности…

Пепла горы в этом камне нет, на такое его нос не ошибается никогда, а что и как положено вместо него, он не разобрал, и оттого сделалось неуютно. И сам камень плотный, ноготь скользит, ни единого пузырька на всю ладонь, а у них так не выходит и у лучших заливщиков, всегда где-то останется дырочка. Как этого добились, он понять так и не смог.

Своим он бросил тогда два слова, «без пепла», и у всех встали руки. Больше ничего говорить не пришлось, каждый в обозе додумал остальное сам, и Урдах тоже. Если северяне льют без горы, значит лить может кто угодно, и вот это уже беда.

Стена у деревни деревянная, и Урдах при виде нее только хмыкнул. Дома стены льют из жидкого камня толщиной в человеческий рост, по-другому там не выжить, из бревен там не строят даже загоны для скотины. С юга, из пустошей, в сухой сезон приходят твари, и с этими еще можно, они хотят только жрать и никаких хитростей не выдумывают, грызут камень и рвутся в поселение, а камень не жуется, вот и вся оборона.

А вот Дикие… Дикие такие же, как они сами, только выше на голову и с клыками наружу. Огня они не знают, железа тоже, зато силы в каждом столько, что один валит троих. Против этих держит только высота и прочность, а стену держит камень. Потому каждый мальчишка у них с малых лет учится двум вещам, держать копье и мешать камень, и кто не научился ни тому, ни другому, до взрослых зубов обычно не доживает.

Пепел для камня берут у горы, и страшнее ремесла у них нет. Где пепел, там и огонь, гора дышит, защищает себя, и каждый год она забирает кого-то из добытчиков, это давно уже не новость, а порядок вещей. Урдах ходил туда дважды и второй раз видел, как из трещины медленно поднялось что-то красное изнутри, и двоих не стало раньше, чем он успел крикнуть. С тех пор он ходит с обозами на север и считает, что ему повезло.

В дороге обозные поминали какую-то Пустоту, которая идет с севера и от которой нет спасения, говорили про нее вполголоса, но Урдах слышит и тише. Он подумал и решил, что у каждой земли своя беда. Здесь холод и пустота, дома Дикие и пламя, а живут и там, и тут.

Камень они льют на севере за серебро, серебро везут домой, а там на него покупают железо и хлеб, вот и весь круг. Браслеты у них бронзовые, и не от красоты, железо на юге идет по цене серебра, и наконечник копья стоит дороже самого копейщика. Урдах сидел, дышал в кулак и додумывал то, что старший наверняка понял еще у ворот. Если северяне научатся лить сами, серебро кончится. Кончится серебро, кончится железо, и стену держать станет нечем. Для мягких это торговля, а для них жизнь, и обозные с их ценами на овес этого не поймут никогда.

Началось всё в Северане. Сезон закрыли, как всегда перед холодами, последний заказ сдали, деньги получили и собирались домой, и тут к ним пришел мягкий. Урдах обнюхал его еще с порога, пахло от него приторными цветами, но страх духами не перебьешь. Ладони гладкие, ни одной мозоли, а по рукам Урдах всегда видит человека, руки врут реже языка. Говорил мягкий медленно и громко, разжевывая каждое слово, да еще размахивал в воздухе, чтобы дошло наверняка.

— Вот ваш конкурент, в Пороге сидит, Реем кличут. Так вот, он льет ваш камень! Скоро от ваших заказов все откажутся и к нему пойдут, понимаете? А вы мне нравитесь, вот вам и помогаю, если что…

Понял Урдах больше, чем тот сказал. Мягкий хочет сделать их руками что-то свое, это торчало из него, как копье из мешка, и старший тоже понял, по нему было видно, у старшего в такие минуты пропадает всякое выражение. Решили так, пусть хочет. Если это правда, то она правда, кто бы ее ни принес, а проверять такое надо самим, чужим глазам он не верит с рождения. В общем, отъезд отложили, купили вонючие шубы и пристали к обозу. Тем более что остатки специй можно распродать в глуши подороже, и вождь будет доволен.

Всю дорогу они молчали и делали вид, что не понимают ни слова, а это у них главный товар, дороже перца. При немых северяне болтают свободно, и обозные за неделю выложили про Порог всё, что требовалось, хотя многое из этого, понятно, слухи. Мастер там молодой, чуть ли не безусый, спит верхом на свинье.

У реки по ночам гремит, и вся деревня валится наземь и лежит, пока не разрешат встать. Лорда своего этот мастер обругал прилюдно, а тот утерся и стерпел. Половине Урдах не поверил сразу, свинья и лорд отправились в одну кучу с прочими сказками, а вот грохот отложил отдельно, все-таки грохот бывает разный.

У ворот он заметил и еще одно. С крыш, которые косо поднимались к стене возле башни, тянуло свежим, мокрым камнем, там и сейчас что-то заливали, а ночи уже холодные. В холод камень не льют, это знает и последний сопляк, мороз рвет незрелую заливку в крошку. Урдах же запомнил и промолчал. Может, они тут еще не сталкивались с тем, что холод делает с камнем, и этой зимой их ждет сюрприз. А может, наоборот, знают что-то сверх меры. Камень быстро не встает, ему нужно время, а эти льют и не боятся.

Так они и сидели у повозок, а Урдах думал о том, что увидел, и не понимал, как поступать дальше. Мягкий не соврал, в деревне действительно многие знают Рея, имя его звучало на площади через раз, и большая часть слухов оказалась правдой, что еще удивительнее.

Разве что грохота он не слыхал, но и пойти посмотреть на юг деревни не удалось. Один раз попытался, отделился от своих, якобы поглядеть чужой товар, и стоило отойти от ярмарки, как на спине зачесалось от чьего-то внимания. Ну и стражники стоят вовсе не для красоты, хоть и прикидываются. Посты выставлены не как попало, каждый смотрит в свой кусок деревни, и такому заметному чужаку здесь не разгуляться, так что он повернул обратно, не дойдя даже до угла.