– Но позвольте – вы видели их документы?

– Не было у них документов. Ничего у них не было, кроме двух сотен франков да нескольких колец. Не было даже шнурков для обуви, на которых они могли бы повеситься!

Успокоенный тем, что никакие документы в деле не фигурируют, Дик продолжал:

– Итальянская графиня сохранила американское подданство. Она родная внучка, – он с важным видом нанизывал ложь на ложь, – Джона Д. Рокфеллера Меллона. Надеюсь, вы слышали это имя?

– Ну еще бы, господи боже мой. За кого вы меня принимаете?

– Кроме того, она племянница лорда Генри Форда и через него связана с компаниями Рено и Ситроена… – Он было решил, что пора остановиться, но, видя эффект, произведенный его апломбом, не утерпел и добавил: – Арестовать ее – все равно, что в Англии арестовать особу, принадлежащую к королевской фамилии. Тут возможны самые серьезные последствия, – вплоть до войны!

– Хорошо, но все это не касается англичанки.

– Сейчас и до нее дойду. Эта англичанка помолвлена с братом принца Уэльского – герцогом Букенгемом.

– От души поздравляю его с такой невестой.

– Словом, вот что. Мы готовы уплатить… – Дик быстро подсчитал в уме, – по тысяче франков каждой из девушек и одну тысячу отцу «добропорядочной». Кроме того, еще две тысячи – на ваше личное усмотрение. – Дик выразительно пожал плечами. – Ну, там, для полицейских, производивших арест, для содержателя меблированных комнат и так далее. Итак, я сейчас вручу вам пять тысяч франков и попрошу распорядиться ими, как сказано. После этого, я полагаю, обе дамы могут быть отпущены на поруки, а завтра, как только будет определена сумма причитающегося с них штрафа, скажем, за нарушение порядка, мы через посланного внесем эту сумму мировому судье.

По выражению лица чиновника ясно было, что можно считать дело выигранным. Слегка помявшись, он сказал Дику:

– Поскольку они без документов, я их не регистрировал. Давайте деньги, я посмотрю, что тут можно сделать.

Час спустя Дик и monsieur Госс подвезли виновниц происшествия к отелю «Мажестик». У подъезда стоял автомобиль леди Керолайн; шофер спал на сиденье.

– Не забудьте, что вы должны monsieur Госсу по сто долларов каждая, – сказал Дик.

– Да, да, конечно, – подхватила Мэри. – Я завтра же пришлю чек на эту сумму и еще кое-что добавлю.

– А я и не подумаю! – к общему изумлению, объявила леди Керолайн. Она уже оправилась от недолгой растерянности и кипела праведным гневом. – Все это просто возмутительно. Я не уполномочивала вас давать этим людям сто долларов.

Толстячок Госс, стоявший у дверцы автомобиля, вдруг свирепо засверкал глазами.

– Вы не хотите мне платить?

– Она заплатит, заплатит, – сказал Дик.

Но в Госсе вдруг взыграла память о тех обидах, которых он натерпелся в юности, когда мыл посуду в лондонских ресторанах, и он грозно надвинулся на леди Керолайн.

Для начала он дал по ней залп обличительных эпитетов, но она с ледяным смешком повернулась к нему спиной. И тогда, проворно шагнув вперед, он всадил свою ножку в прелестнейшую из всех мишеней, доступных человеческому воображению. От неожиданности леди Керолайн вскинула руки, точно подстреленная, качнулась вперед – и стройное тело в матросской одежде распласталось на тротуаре.

– Мэри! – перекрывая ее яростный визг, крикнул Дик. – Уймите ее, не то вы обе через десять минут очутитесь в каталажке.

На обратном пути старый Госс упорно хранил молчание; и только когда они миновали казино в Жуан-ле-Пен, еще захлебывавшееся кашлем и рыданьями джаза, он перевел дух и сказал:

– Я никогда не встречал таких женщин, как эти женщины. Я знавал самых знаменитых куртизанок и ко многим из них относился с уважением – но таких женщин, как эти женщины, я не встречал никогда.

У Дика и Николь была привычка вместе ездить в парикмахерскую и совершать куаферский ритуал в смежных помещениях. Николь нравилось слушать, как в мужском зале рядом лязгают ножницы, звенит отсчитываемая сдача и раздаются бесконечные «Voila» и «Pardon!». На следующий день после возвращения Дика они тоже отправились в Канн, чтобы подстричься, вымыть волосы и высушить их под душистым ветерком фена.

Перед окнами отеля «Карлтон», не желавшими замечать лета, точно это были не окна, а ряд ведущих в погреб дверей, проехала машина. В машине сидел Томми Барбан. Он казался озабоченным и мрачным, но, увидев Николь, встрепенулся, и глаза у него заблестели. Эта мгновенная перемена не укрылась от Николь и растревожила ее. Ей захотелось быть с ним вместе в этой машине, ехать туда, куда ехал он. Час в парикмахерском кресле показался ей одной из тех томительных пауз, которые составляли ее жизнь, тюремным заключением в миниатюре. Парикмахерша в белом халате, пахнущая одеколоном и подтаявшей губной помадой, вызвала в памяти бесконечную череду медицинских сестер.

В соседнем зале Дик дремал, укутанный пеньюаром, с мыльной пеной на подбородке и щеках. Глядя в зеркало, в которое видна была часть прохода между мужским залом и женским, Николь неожиданно вздрогнула; в проходе появился Томми и стремительно нырнул в мужской зал. Она порозовела от радостного волнения, предвидя крутой разговор.

Должно быть, разговор этот завязался сразу же, обрывки стали долетать до нее.

– Мне нужно поговорить с вами.

– …серьезное?

– …серьезное.

– …лучше всего.

Через минуту Дик подошел к Николь, недовольно вытирая полотенцем наспех сполоснутое лицо.

– Твой приятель что-то в большом запале. Желает срочно поговорить с нами обоими, и я согласился, чтобы поскорей отвязаться от него. Идем!

– Но я не кончила стричься.

– Потом дострижешься. Идем!

Не без досады Николь попросила удивленную парикмахершу снять с нее пеньюар и, чувствуя себя лохматой и неприбранной, пошла за Диком к выходу из отеля. Томми, ждавший на улице, склонился к ее руке.

– Пойдем в Cafe des Allies, – сказал Дик.

– В любое место, где никто нам не помешает, – ответил Томми.

Когда они сели под сводом деревьев – лучшее убежище летом, – Дик спросил:

– Будешь что-нибудь пить, Николь?

– Только citron presse[105].

– Мне – un demi[106], – сказал Томми.

– «Блек-энд-Уайт» и сифон с водой, – сказал Дик.

– Il n’y a pas de «Blackenwite». Nous n’avons que «Johnny Walkeir».

– Ca va[107].

– Ваша жена вас не любит, – сказал вдруг Томми. – Она любит меня.

Они посмотрели друг на друга с поразительным отсутствием всякого выражения. В такой ситуации общение двух мужчин почти невозможно, потому что между ними существует лишь косвенная связь, определяющаяся тем, в какой мере принадлежит каждому из них замешанная в этой ситуации женщина; все их чувства проходят через ее раздвоившееся существо, как через неисправный коммутатор.

– Одну минуту, – сказал Дик. – Donnez-moi du gin et du siphon.

– Bien, mosieur[108].

– Продолжайте, Томми, я слушаю.

– Совершенно ясно, что ваш брак с Николь исчерпал себя. Вы больше не нужны ей. Я пять лет ждал, когда это случится.

– А что скажет Николь?

Оба повернулись к ней.

– Я очень привязалась к Томми, Дик.

Он молча кивнул.

– Ты больше не любишь меня, – продолжала она. – Осталась только привычка. После Розмэри уже никогда не было так, как раньше.

Такой поворот не устраивал Томми, и он поспешил вмешаться.

– Вы не понимаете Николь. Оттого что она когда-то болела, вы обращаетесь с ней всю жизнь как с больной.

Тут их разговор был прерван каким-то потрепанным американцем, назойливо предлагавшим свежие номера «Геральд» и «Нью-Йорк таймс».