– О, я очень хорошо знаю, что это за люди, – взорвался Дик. – Сволочи и мерзавцы. – Он повернулся к карабинерам. – Поняли?

– В суд я с вами не пойду, – поторопился сказать Суонсон. – Я вашей родственнице так и сказал. Но вас там встретит наш юрист. И помните – нужно поосторожнее.

– До свидания. – Дик любезно пожал ему руку. – Большое спасибо. Убежден, что вы сделаете блестящую карьеру…

Суонсон еще раз улыбнулся и ушел, сразу же вернув своему лицу официальное неодобрительное выражение.

Дик и его эскорт вошли в небольшой внутренний двор, где со всех четырех сторон поднимались лестницы, ведущие в камеры судей. Во дворе толпилось много народу, и когда они проходили мимо, в толпе поднялся ропот, им вслед понеслись сердитые выкрики, свист и улюлюканье. Дик удивленно оглянулся.

– Чего это они? – спросил он с испугом.

Один из карабинеров что-то сказал тем, кто стоял поближе, и шум сразу улегся.

Они вошли в одну из камер. Юрист консульства, довольно обтрепанный итальянец, долго что-то втолковывал судье, а Дик и Коллис ожидали в сторонке. У окна, выходившего во двор, стоял какой-то человек, который объяснил им по-английски, чем было вызвано негодование толпы. В это утро должны были судить одного уроженца Фраскати, который изнасиловал и убил пятилетнюю девочку, и когда появился Дик, толпа решила, что это он и есть.

Через несколько минут юрист сказал Дику, что он свободен, – судья счел его уже достаточно наказанным.

– Достаточно наказанным! – воскликнул Дик. – А за что, собственно?

– Пойдемте, – заторопил его Клэй. – Здесь больше делать нечего.

– А я хочу знать, в чем моя вина, – что я подрался с несколькими таксистами?

– В обвинении сказано, что вы подошли к полицейскому агенту как будто затем, чтобы попрощаться с ним, а сами ударили его по лицу.

– Но это ложь! Я его предупредил – и откуда мне было знать, что это полицейский агент?

– Уходите вы поскорей, – посоветовал юрист.

– Пошли, пошли. – Коллис взял его под руку, и они спустились во двор.

– Я желаю произнести речь! – заорал Дик. – Я хочу рассказать этим людям, как я насиловал пятилетнюю девочку. Может, я в самом деле…

– Пошли, пошли.

У ворот дожидалось такси, в котором сидела Бэби с врачом. Дику не хотелось смотреть Бэби в глаза, а врач ему не понравился; судя по строго поджатым губам, он принадлежал к самому непонятному типу в Европе – типу латинянина-моралиста. Дик попробовал подвести свой итог происшедшему, но отклика ни у кого не встретил. В его номере в «Квиринале» врач смыл с его лица грязный пот и остатки запекшейся крови, осмотрел все телесные повреждения, прижег мелкие ссадины и наложил повязку на глаз. Дик попросил дать ему четверть таблетки морфия – неспадавшее нервное возбуждение не дало бы ему уснуть. Когда морфий подействовал, Коллис и врач ушли, а Бэби осталась ждать сиделку, вызванную из английской лечебницы. Бэби сегодня порядком досталось, но она находила утешение в мысли, что, как бы ни безупречен был Дик до сих пор, события этой ночи дали им нравственное превосходство над ним на все время, пока он еще будет им нужен.

Фрау Кэте Грегоровиус догнала мужа на дорожке, ведущей к их вилле.

– Ну, как Николь? – спросила она ласково, но ее срывающееся дыхание выдавало поспешность, с которой она бежала, чтобы задать этот вопрос.

Франц недоуменно оглянулся.

– Николь здорова. А почему ты вдруг спрашиваешь, душенька?

– Ты так часто навещаешь ее, что я решила – наверно, она больна.

– Поговорим об этом дома.

Кэте покорно умолкла. Кабинета у Франца на вилле не было, в гостиной занимались дети; поэтому они прошли прямо в спальню.

– Прости меня, Франц, – сказала Кэте, прежде чем он успел раскрыть рот. – Прости, милый, я не должна была так говорить. Я знаю свой долг и горжусь им. Но у нас с Николь какая-то взаимная неприязнь.

– Птички в гнездышках мирно живут, – провозгласил Франц, но, спохватясь, что тон у него разошелся со смыслом, повторил свое изречение в том размеренном, четком ритме, которым его старый учитель, доктор Домлер, любую банальность умел сделать многозначительной: – Птички – в гнездышках – мирно – живут.

– Да, да, конечно. Ты не можешь упрекнуть меня в недостатке внимания к Николь.

– Я тебя упрекаю в недостатке здравого смысла. Николь не только жена Дика, но и его больная и в какой-то мере останется ею навсегда. А потому в отсутствие Дика я считаю себя ответственным за ее состояние. – Он помедлил, прежде чем сообщить Кэте новость, которую немного попридержал с шутливым намерением подразнить ее: – Я утром получил телеграмму из Рима. Дик болел гриппом, но уже поправился и завтра выезжает домой.

Кэте, явно обрадованная, продолжала более бесстрастным тоном:

– По-моему, Николь не так больна, как кажется. Она сама преувеличивает свою болезнь, используя ее как орудие власти над окружающими. Ей бы надо быть киноактрисой, вроде твоей хваленой Нормы Толмедж, – все американки мечтают о такой карьере.

– Уж не ревнуешь ли ты меня к Норме Толмедж?

– Я вообще не люблю американцев. Все они эгоисты – э-го-исты!

– И Дика не любишь?

– Дика люблю, – призналась она. – Но Дик совсем другой, он думает не только о себе.

…И Норма Толмедж тоже, мысленно произнес Франц. Уверен, что она так же умна и добра, как и красива. Просто ей поневоле приходится играть глупые роли. Уверен, что Норма Толмедж – женщина, знакомством с которой можно гордиться.

Но Кэте уже позабыла про Норму Толмедж, хотя однажды изводилась из-за нее всю дорогу от Цюриха, куда они ездили в кино.

– Дик женился на Николь ради денег, – продолжала она. – Поддался искушению – ты мне сам как-то раз дал понять это.

– Нехорошо так говорить, Кэте.

– Ладно, беру свои слова обратно. Все мы должны жить, как птички в гнездышке, по твоей поговорке. Но это очень трудно, когда Николь – когда видишь, как она старается отстраниться, даже не дышать, словно от меня плохо пахнет!

Это не было фантазией Кэте. Она сама делала почти всю работу по дому и не привыкла много тратить на свою одежду. Любая американская продавщица, каждый вечер стирающая свои две смены белья, уловила бы чуть заметный запах вчерашнего пота, исходивший от Кэте, даже не запах, а так, аммиачный намек на извечность труда и распада. Для Франца это было чем-то столь же естественным, как и густой маслянистый аромат волос Кэте, и то и другое входило в его жизнь необходимым элементом. Но Николь с ее обостренным от природы обонянием, еще маленькой девочкой морщившаяся, когда ее одевала нянька, с трудом выносила соседство Кэте.

– А дети! Она не хочет, чтобы они играли с нашими детьми…

Но Франц не пожелал больше слушать:

– Довольно. Ты, кажется, забываешь, что без денег Николь у нас не было бы этой клиники. Пойдем лучше завтракать.

Кэте пожалела о своей неуместной вспышке, но слова Франца напомнили ей про то, что и у других американцев водятся деньги, а неделю спустя ее неприязнь к Николь нашла себе новый выход.

Грегоровиусы устроили у себя обед по случаю возвращения Дика. Не успели Дайверы выйти за дверь после этого обеда, как Кэте повернулась к мужу.

– Ты видел его лицо? Это следы дебоша!

– Не спеши с выводами, – предостерег Франц. – Дик сам мне все рассказал в первый же день. Он участвовал в любительском боксе во время переезда через Атлантику. Американцы постоянно занимаются боксом в этих трансатлантических рейсах.

– Так я и поверила! – насмешливо отозвалась Кэте. – У него одна рука почти не поднимается, а на виске незаживший шрам и видно место, где были сбриты волосы.

Франц этих подробностей не разглядел.

– Думаешь, такие вещи способствуют репутации клиники? – не унималась Кэте. – От него и сегодня пахло вином, и это не первый раз с тех пор, как он вернулся.