– Что это еще такое? – наклонясь к Николь, шепотом спросил Томми.

Ответ был дан его соседкой с другой стороны:

– Слова Керолайн Сибли-Бирс. А музыку написал он сам.

– Quelle enfanterie![93] – пробормотал Томми, когда певец перешел ко второму куплету, повествующему о дальнейших переживаниях пугливой героини. – On dirait qu’il recite Racine![94]

Со стороны казалось, что леди Керолайн даже не слушает своего произведения. Николь глянула на нее и невольно подивилась тому, как эта женщина умеет производить впечатление – не умом, не характером, а одной лишь позой. Но чем-то она страшна, решила Николь, и ей пришлось скоро убедиться в этом. Когда все общество встало из-за стола, Дик продолжал сидеть, как-то странно глядя перед собой, – и вдруг выпалил, с непонятным и неуместным остервенением:

– Терпеть не могу английскую манеру оглушительным шепотом говорить о людях гадости.

Леди Керолайн уже была у дверей, но при этих словах повернула обратно и, вплотную подойдя к Дику, отчеканила негромко, но с таким расчетом, чтобы слышали все, кто был в комнате:

– Пеняйте на себя – ведь вы нарочно поносили моих соотечественников, мою приятельницу Мэри Мингетти. А я только сказала, что вас видели в Лозанне в компании сомнительных личностей. И мои слова никого, кажется, не оглушили. Разве что вас.

– Для этого они недостаточно громки, – сказал Дик, немного, впрочем, запоздав с ответом. – Итак, по-вашему я отъявленный…

Но Голдинг утопил конец его фразы в громоподобных: «Идемте! Идемте!» – напором всей своей мощной фигуры тесня гостей к выходу. Уже с порога Николь успела заметить, что Дик по-прежнему неподвижно сидит за столом. Она негодовала на леди Сибли-Бирс за ее нелепые выдумки и в равной мере негодовала на Дика за то, что он захотел сюда ехать, за то, что напился, за то, что вдруг выставил наружу колючки своей иронии, за то, что не сумел с честью выйти из спора, – и к этому примешивалось еще легкое недовольство собой; ведь она понимала, что первая вызвала раздражение англичанки, безраздельно завладев Томми Барбаном с минуты своего появления на яхте.

Немного спустя она мельком увидела Дика – он стоял у трапа, беседуя с Голдингом, и на вид был совершенно спокоен. Потом он ей долго не попадался на глаза, и через полчаса, попросив кого-то заменить ее в замысловатой малайской игре с нанизанными на веревочку кофейными зернами, она сказала Томми:

– Пойду поищу Дика.

Во время обеда «Марджин» снялась с якоря и теперь полным ходом шла на запад. Под приглушенный стук дизелей скользили по сторонам мягкие вечерние тени. На баке Николь сразу обдуло теплым ветром, растрепавшим ей волосы, и с внезапным чувством облегчения она узнала впереди, у флагштока, фигуру мужа. Завидев ее, он сказал ровным голосом:

– Чудесный вечер.

– Я не знала, где ты, и забеспокоилась.

– Да неужели?

– Не надо так говорить со мной, Дик. Я бы с такой радостью что-нибудь для тебя сделала, хоть пустяк какой-нибудь, но ничего не могу придумать.

Он отвернулся и стал смотреть туда, где за звездной завесой лежала Африка.

– Верю, Николь. Мне даже иногда кажется, что пустяк ты бы сделала с особенной радостью.

– Зачем ты так говоришь, Дик, – не надо.

В сиянии звезд, которое море подхватывало и пригоршнями белой пены швыряло обратно к небу, лицо Дика казалось бледным, но не злым, как можно было ожидать. В нем чувствовалась какая-то отрешенность; он медленно сосредоточивал свой взгляд на Николь, как шахматист на фигуре, которую готовится передвинуть; потом он взял ее за руку выше кисти и так же неторопливо притянул к себе.

– Говоришь, ты меня погубила? – спросил он почти ласково. – Но если так, мы оба с тобой – погибшие. А значит…

Холодея от страха, она втиснула и другую свою руку в его цепкие пальцы. Хорошо, пусть, она пойдет за ним – красота майского вечера ощущалась особенно остро в этот миг самоотречения и готовности к душевному отклику – хорошо, пусть…

…но вдруг она почувствовала свои руки свободными, и Дик, тяжело вздохнув, повернулся к ней спиной.

У Николь потекли по лицу слезы. Кто-то приблизился к ним, мягко ступая по доскам палубы, – Томми Барбан.

– А, нашелся! Вы знаете, Дик, Николь боялась, не бросились ли вы часом в воду из-за того, что вас отчехвостила эта английская пигалица.

– А что, неплохое было бы решение – броситься в воду, – тихо сказал Дик.

– В самом деле! – поспешно подхватила Николь. – Давайте запасемся пробковыми поясами и бросимся в воду. Давно пора нам выкинуть что-нибудь экстравагантное. Мы живем слишком скучной, ограниченной жизнью.

Томми потянул носом, глядя то на одного, то на другого, как будто думал в свежем вечернем воздухе унюхать, что тут происходит.

– Давайте посоветуемся с леди Фигли-Мигли – она нас просветит насчет dernier cri[95] в этом деле. И надо бы нам выучить наизусть ее песенку. Я ее переведу на французский язык, и она будет иметь бешеный успех в казино, а я огребу кучу денег.

– Томми, вы богатый человек? – спросил Дик, когда они шагали втроем от носа к корме.

– Не то чтобы очень. Биржа мне надоела, и я ее бросил. Но у меня кое-что есть в ценных бумагах, которые я препоручил верным людям. В общем, пока жить можно.

– Дик собирается разбогатеть, – сказала Николь. У нее уже наступила реакция, и голос слегка дрожал.

На корме танцевали три пары – Голдинг чуть ли не вытолкнул их в круг. Николь и Томми тоже пошли; танцуя, Томми заметил:

– Дик стал много пить.

– Совсем не много, – честно вступилась Николь.

– Одни люди умеют пить, другие нет. Дик явно не умеет. Вы бы запретили ему.

– Я? – изумилась Николь. – Вы думаете, я могу что-то запрещать или разрешать Дику?

Когда «Марджин» бросила якорь на рейде в Канне, Дик был необычно молчалив и казался рассеянным и сонным. Голдинг самолично усадил его в спущенную шлюпку, следом за леди Керолайн, которая тотчас же демонстративно пересела на другое место. Выйдя на берег, Дик отвесил ей преувеличенно церемонный поклон и, кажется, собирался пришпорить ее какой-то колкостью на прощанье, но Томми больно придавил локтем его руку, и они пошли к дожидавшейся неподалеку машине.

– Я вас отвезу, – предложил Томми.

– Не затрудняйтесь, мы можем просто взять такси.

– Да я с удовольствием – если еще оставите переночевать.

Дик молча полулежал на заднем сиденье, пока машина шла берегом через желтый монолит Гольф-Жуана, через Жуан-ле-Пен, где никогда не стихало карнавальное веселье, где ночь звенела музыкой и разноязыкими голосами певцов. Но когда они стали подниматься в гору, он вдруг выпрямился – возможно, машину тряхнуло на повороте – и сделал попытку произнести речь.

– Очаровательная представительница… – он на миг запнулся, – …представительница фирмы… подайте мне мозги, взбитые a l’Anglaise… – И, откинувшись на спинку, заснул мирным сном, только время от времени благодушно рыгая в бархатистую темноту ночи.

Рано утром Дик вошел к Николь в спальню.

– Я ждал, пока не услышал, что ты встала, – сказал он. – Сама понимаешь, я очень сожалею о вчерашнем, но давай без аутопсии, ладно?

– Как хочешь, – холодно ответила она, приблизив лицо к туалетному зеркалу.

– Нас сюда привез Томми? Или мне это приснилось?

– Ты прекрасно знаешь, что он.

– Весьма возможно, – согласился Дик, – поскольку я только что слышал его кашель. Пойду загляну к нему.