Хэннан, все еще не угомонившийся, пересел за стоявшее рядом пианино и стал брать рассеянные аккорды, время от времени свирепо оглядываясь на Дика и гудя: «Ваши тетки!», потом спел по нисходящей гамме: «А я и не говорил „тетки“ – я сказал – „щетки“».

– Ну рассказывайте же, – повторил Томми. – Что-то вы… – он не сразу подыскал слово, – …посолиднели, что ли; не такой денди, как были.

Дику в этом замечании почудился злопыхательный намек, будто его жизненная энергия идет на убыль; и в ответ он уже собрался съязвить по поводу костюмов Томми и князя Челищева; костюмы были столь причудливого покроя и расцветки, что делали их похожими на парочку хлыщей из тех, что прогуливаются на Бийл-стрит воскресным утром. Но князь опередил его.

– Я вижу, вы разглядываете наши костюмы, – сказал он. – Мы, знаете ли, только что из России.

– А костюмы нам шил в Польше придворный портной, – подхватил Томми. – Да, да, я не шучу – личный портной Пилсудского[60].

– Вы что, были в туристской поездке? – спросил Дик.

Оба расхохотались, и князь довольно бесцеремонно хлопнул Томми но плечу.

– Вот именно – в туристской поездке. В продолжительной туристской поездке. Проехали по всем Россиям. И не как-нибудь, а с помпой.

Дик ждал объяснения. Оно было дано мистером Маккиббеном – в двух словах:

– Они бежали.

– Так вы сидели там в тюрьме?

– Я сидел, – сказал князь Челищев, уставясь на Дика пустыми желтыми глазами. – Верней, не сидел, а скрывался.

– Наверно, нелегко вам было выбраться за границу?

– Да, трудности были. Пришлось застрелить трех красноармейцев-пограничников. Двух застрелил Томми… – Он показал два пальца – манера французов. – Одного я.

– Вот это для меня как-то непонятно, – сказал мистер Маккиббен. – Почему, собственно, они не хотели вас выпустить?

Хэннан повернулся на табуретке спиной к пианино и сказал, подмигивая остальным:

– Мак думает, марксисты – это те, кто учился в школе святого Марка.

Последовал рассказ, выдержанный в лучших традициях жанра: старый аристократ девять лет живет под чужим именем у своего бывшего лакея и работает в государственной пекарне; восемнадцатилетняя дочка в Париже знакомится с Томми Барбаном… Дик слушал и думал про себя, что три молодые жизни – непомерно большая цена за этот мумифицированный пережиток прошлого.

Зашел разговор о том, страшно ли было Челищеву и Томми.

– В холодные дни – да, – сказал Томми. – Холод всегда нагоняет на меня страх. Мне и на войне было страшно в холодные дни.

Маккиббен встал.

– Мне пора. Я завтра с утра на машине уезжаю в Инсбрук с женой, детьми и – и гувернанткой.

– Я тоже еду в Инсбрук завтра, – сказал Дик.

– Да ну? – воскликнул Маккиббен. – Знаете что, едемте с нами. У меня большой «паккард», а нас совсем немного – жена, дети, я сам и – и гувернантка.

– К сожалению, я никак…

– Собственно, она не совсем гувернантка, – продолжал Маккиббен и почти умоляюще посмотрел на Дика. – Между прочим, жена знакома с вашей свояченицей, Бэби Уоррен.

Но Дик проявил твердокаменную стойкость.

– Я сговорился ехать вместе с двумя знакомыми.

– А-а. – Маккиббен явно был опечален. – Что ж, в таком случае до свидания. – Он отвязал двух чистокровных жесткошерстых терьеров от ножки соседнего стола и собрался уходить. Дик мысленно нарисовал себе картину: битком набитый «паккард», громыхая, катит по дороге в Инсбрук с супругами Маккиббен, их детьми, их чемоданами, тявкающими псами и – и гувернанткой.

– В газете сказано, что им известно имя фактического убийцы, – услышал он голос Томми. – Но поскольку это случилось в подпольном кабачке, родственники просили не называть никаких имен.

– Заботятся о семейной чести.

Хэннан взял на пианино громкий аккорд, чтобы привлечь к себе внимание.

– На мой взгляд, и ранние его опусы – не бог весть что, – сказал он. – Даже если не говорить об европейцах, в Америке тоже найдется десятка два музыкантов, которые пишут так же, как писал Норт.

Только сейчас Дик понял, что разговор идет об Эйбе Норте.

– Да, но разница в том, что Эйб был первым, – сказал Томми.

– Чепуха, – упорствовал Хэннан. – Это друзья раструбили, что он великий музыкант, чтобы как-нибудь оправдать его беспробудное пьянство.

– О чем вы говорите? – спросил Дик. – Что с Эйбом? Какая-нибудь неприятность?

– Вы разве не читали сегодня «Геральд»?

– Нет.

– Эйб умер. Его избили в пьяной драке, в каком-то нью-йоркском притоне. Он кое-как дополз к себе в Рэкет-клуб и там умер.

– Эйб Норт?

– Да. В газете сказано…

– Эйб Норт? – Дик привстал. – Он умер? Это правда?

Хэннан повернулся к Маккиббену.

– Вовсе он не в Рэкет-клуб приполз умирать, а в Гарвардский клуб. Он никогда не состоял в Рэкет-клубе.

– Но так сказано в газете, – настаивал Маккиббен.

– Значит, газета ошиблась. Я вам точно говорю.

…Избили в пьяной драке, и он умер…

– Да я всех членов Рэкет-клуба знаю наперечет, – говорил Хэннан. – Наверняка это был Гарвардский клуб.

Дик вышел из-за стола. Томми тоже. Князь Челищев очнулся от каких-то смутных раздумий ни о чем, – быть может, о том, удастся ли ему выбраться из России, – вопрос, занимавший его так долго, что он все еще не мог его позабыть. Увидев, что Дик и Томми уходят, он побрел вслед за ними.

…Эйб Норт умер, избитый в пьяной драке…

В отель Дик шел как во сне. Томми шагал рядом и говорил без умолку.

– Мы уедем в Париж, как только будут готовы костюмы, которые мы тут заказали. Я собираюсь заняться маклерским делом, не могу же я в таком виде явиться на биржу. У вас в Америке теперь все наживают миллионы. Вы в самом деле уезжаете завтра? Нам даже не удастся провести с вами вечер. У князя тут в Мюнхене когда-то была дама сердца. Он к ней позвонил, но оказалось, что она пять лет назад умерла, и сегодня мы обедаем у ее дочерей.

Князь кивнул головой.

– Может быть, я устрою, чтобы доктор Дайвер тоже получил приглашение.

– Нет, нет, – поспешил отказаться Дик.

Он спал крепким сном без сновидений; разбудили его звуки траурного марша под окном. По улице тянулась длинная процессия: военные в полной форме, в знакомых касках образца 1914 года, тучные старики, во фраках и цилиндрах, бюргеры, аристократы, простой народ. Это местное общество ветеранов войны шло возлагать венки на могилы павших. Шествовали неторопливо и чинно – дань почета былому величию, утраченной силе, забывшемуся горю. Лица были официально скорбны, но у Дика, глядевшего из окна, вдруг сдавило горло тоской об умершем Эйбе и о собственной молодости, которая уже десять лет как прошла.

Он приехал в Инсбрук уже на исходе дня, отправил чемоданы в отель, а сам пошел слоняться по городу. Коленопреклоненный император Максимилиан молился в лучах закатного солнца над оплакивавшими его бронзовыми подданными; четверо начинающих иезуитов с книгами в руках расхаживали по аллее Университетского парка. Потом солнце село, и мраморные свидетельства былых осад, юбилеев, бракосочетаний быстро затянул сизый сумрак… Дик съел Erbsen-Suppe[61] с кусочками Wurstchen[62], выпил четыре порции пильзенского пива и отказался от устрашающего десерта, известного под названием Kaiser-Schmarren[63].

Горы нависли над самым городом, и все-таки Швейцария была далеко. И Николь была далеко. Вечером, гуляя по саду отеля, он думал о ней отрешенно и нежно, с любовью к ее лучшему «я». Ему вспомнилось, как однажды она прибежала к нему по росистой траве в легких туфельках, промокших насквозь. Стала на его ноги, примостилась поудобнее и подняла к нему лицо, точно книгу, раскрытую посередине.

– Ты меня сейчас очень любишь, да? – прошептала она. – Я не требую, чтобы ты всегда любил меня так, но я прошу тебя не забывать этот вечер. Где-то в глубине самой себя я всегда буду такая, как я сейчас.