Курманова влекли неизведанные пути боевого совершенствования летчика-истребителя, и Лекомцева заражала эта его страсть.

Лекомцев сначала никак не мог уловить значения курмановского утверждения: «К каждому полету готовься так, будто собираешься лететь в первый раз». «Почему как в первый раз?» Он же далеко ушел от того, первого полета. Потом понял: он ведь не повторяет пройденное. В каждом полете есть что-то свое, новое, еще не освоенное. Каждый полет делает его сильнее, а значит, и подготовка к выполнению этих задач должна осуществляться в полном объеме и с той же ответственностью, с какой готовился к каждому предшествующему полету, и даже самому первому.

У Лекомцева хорошо шли перехваты воздушных целей. Однажды, выполнив задание и считая дело сделанным, он развернулся на аэродром, но в воздухе снова появился «противник». Достать его было куда труднее.

За полетом Лекомцева наблюдал генерал Караваев. Это он распорядился усложнить летчику воздушную обстановку. Казалось, перехватить вторую цель невозможно.

Понял это и Лекомцев. Боясь упустить цель, он применил такой маневр, что у самого генерала Караваева сжалось сердце. Не дожидаясь конца полета, генерал приказал Лекомцеву немедленно возвратиться на аэродром и вместе с командиром эскадрильи прийти к нему.

«Что он там натворил?» — думал Курманов, ожидая, когда Лекомцев спустится из кабины на землю. Вытянутое лицо, настороженные глаза томительно ждали объяснения Лекомцева. А тот, раззадоренный полетом, словно бы для контраста весь сиял, и Курманов, собиравшийся с ним строго поговорить, как-то вдруг смягчился.

— Ну что там? — сдержанно спросил он.

— А ничего, товарищ командир. Хотел прочувствовать, — возбужденно ответил Лекомцев.

— Что прочувствовать? — У Курманова уже появился осуждающий оттенок в голосе, но Лекомцев не замечал этого.

— Полет! — ликующе ответил он.

Курманов резко махнул рукой. Лекомцев не понял — одобрял командир его или осуждал.

— Пойдем к генералу.

Лекомцев на ходу вытирал вспотевшее лицо и короткие влажные волосы. Маленького роста, подвижный, весь напружиненный и разогретый полетом, он шел рядом с Курмановым быстрым уверенным шагом, изредка бросая взгляд на небо. Там еще оставался след от его самолета. Вдали, где была последняя атака, он был размыт ветром. Образовавшееся облако таяло, растворялось, сливаясь с подернутым сединой небосводом.

Самолеты уже не летали, и над аэродромом начала отстаиваться тишина. Когда стихают двигатели, человеческие голоса на стоянках слышны далеко, так как пилоты и техники не сразу привыкают к внезапно наступающей тишине. Лекомцев рассказывал о своем полете громко. Он горячился. Он еще не освободился от тех чувств, что владели им, когда атаковал летящую цель. Для него полет продолжался.

Был тот самый момент, когда летчик подробно расскажет о пережитом. Такое возможно только по горячим следам полета, когда ни одна деталь, ни одна мельчайшая подробность, остро воспринятые в воздухе, не ускользают из памяти. Для летчика все важно, значительно, неповторимо.

Потом, когда он остынет, из него слова не вытянешь. Будет пожимать плечами, односложно отвечать, удивляться: «Ну что там особого?.. Был полет в общем-то нормальный…» А начни допытываться — иной пилот возьмет, да небылицу присочинит, и в глазах у него бесенята запляшут: «Как, здорово я тебя провел?» И тогда совсем не поймешь, где суровая явь, а где веселая присказка.

А между тем доподлинно известно: каждый полет высекается в душе особыми метами. И к ним никто и никогда не прикоснется, ибо никому нет доступа к этой сокровенной тайне. Только сама пилотская душа, когда понадобится ей, вдруг высветит при каком-то случае все грани того полета.

Была так очевидна сейчас радость Лекомцева, что Курманов, слушая его, мысленно переносился в воздух. Он будто летел с ним рядом, вместе сокрушал летящий «бомбардировщик».

Понять Лекомцева Курманову помогал язык жестов, без которого не обходится ни один летчик в мире.

Однажды Курманов вычитал у Алексея Толстого, что жест точнее всего выражает мысль. Курманов удивился остроте наблюдения писателя. Не у летчиков ли он подглядел? И вот сейчас он внимательно следил за каждым жестом Лекомцева. Да, за ним всегда следует определенная мысль. Открытый, подчеркнутый жест и свободная, отчетливая мысль.

Вот Лекомцев азартно блеснул глазами и с яростью рассек рукой воздух.

— Рубить можно, товарищ командир! Ничего, что нет винтов, а крылья — стрелы.

— Что рубить?! Ты о чем?

Курманова охватила смутная тревога, заныло сердце: «натворил что-то, натворил…» А Лекомцев резко выбросил левую руку вперед, а правой коротким, кинжальным движением впился в ее ладонь.

— Рубить противника, товарищ командир!

Курманов по жесту Лекомцева все понял.

Возле командного пункта они встретили подполковника Ермолаева.

— Зачем мы генералу понадобились? — спросил Курманов.

Ермолаев осуждающе взглянул на Лекомцева.

— А вот его спроси. Спроси, какой он выкинул фокус.

Курманов холодно посмотрел на Лекомцева.

— Докладывай генералу все как было, — сказал он.

В это время у входа на командный пункт показались генерал Караваев и полковник Дорохов.

Докладывать генералу не пришлось. Увидев летчиков, он заговорил первым:

— А, пришли. Так вот, майор Курманов! За опасное сближение с самолетом накажите старшего лейтенанта Лекомцева своей властью. Мало будет — используйте власть командира полка, но накажите по всей строгости.

— Понял, да?! — вставил Дорохов.

Лекомцев был ниже всех ростом, но он так вытянулся перед генералом, будто подрос.

— Товарищ генерал, это была воздушная цель. Она уходила, — сказал он, сдерживая волнение.

— Вас наказывают за то, что, выполняя задание, вы пренебрегли мерами безопасности, — пояснил генерал.

Лекомцев посмотрел на Курманова. Точь-в-точь с таким же взглядом встретился Курманов на предварительной подготовке, когда говорил летчикам: «Каждый из нас готов применить прием из арсенала храбрейших русских летчиков. Таран! Перед ним не устоит никто. Пусть это знают враги наши».

Командир эскадрильи обратился к генералу Караваеву:

— Товарищ командир, накажите и меня.

— За что?

— Лекомцева к полету готовил я. И это я говорил ему, чтобы действовал решительно.

— Правильно говорили, — сказал генерал и, отпустив Лекомцева, продолжал: — В другой раз, если будут нарушения, накажу и вас. И предупреждаю — скидки на успехи эскадрильи не ждите.

Выслушав генерала Караваева, Курманов согласно кивнул головой и хотел спросить разрешения уйти, но генерал остановил его.

— Об участии в учениях, надеюсь, знаете? — переменив тон, сказал генерал.

— Да, знаю, — ответил Курманов. Голос у него повеселел. Учения готовились необычные, из полка привлекалось всего несколько экипажей.

— Будете действовать парой. Подумайте-ка о Лекомцеве.

Курманов не мог понять неожиданной перемены у генерала в отношении к Лекомцеву. Осторожно спросил:

— А как с наказанием?

Генерал Караваев сделал строгое лицо.

— Это уже решено. Не видите разве — сердце у него яро, а места мало. — Потом сделал паузу, и голос его стал доброжелательнее: — Словом, подумайте, на ваше решение…

Стоявший рядом полковник Дорохов пошевелил бровями, но ничего не сказал. А Курманов только и думал о том, как бы взять на учения Лекомцева.

На разборе полетов Курманов разъяснил летчикам, все «за» и «против» в действиях Лекомцева. Но тот был шокирован не наказанием, а тем, что комэск преподнес ему в конце разбора. Майор Курманов вдруг вытянул вперед подбородок, по лицу его скользнула ребячья шаловливая улыбка, и озорно прищурились глаза.

— Лекомцев, — сказал он, — вот ты взлетел, взлетел второй летчик, третий… Взлетели тысячи экипажей одновременно. Скажи, будет ли от этого легче наша планета? И второе: как это скажется на вращении Земли вокруг своей оси? Соображай!