— О чем же тогда говорить, Степан Гаврилович? Ермолаев, например, одно заладил: «Чудак, зря ерепенишься, только огонь на себя вызываешь…» Да еще Козьму Пруткова в подкрепление цитирует: «Козыряй!» Козырять-то козыряй, а если не с того конца узел развязывают — воды в рот набрать?

Слова Курманова резали Дорохову ухо. Ну зачем трогать Ермолаева. Не кто-нибудь, а именно он предупреждал Курманова: «Обожжешься ты на своем Лекомцеве, вот посмотришь». И ведь как в воду глядел.

— Ты не смолчишь, — недовольно сказал Дорохов, — но и на рожон лезть не дело. Командир за все отвечает. Понял, да?!

«Нет, Дед тоже не поймет меня», — подумал Курманов и стал медленно подниматься со стула. Дорохов насторожился: неужели хочет уйти? Такая мысль у Курманова была, но он передумал, пошел не к двери, а к окну, широко выходившему на территорию городка.

Домики летчиков погружались в сумерки, пропадали их очертания, то там, то здесь вспыхивал свет, и уже виделись одни огоньки, как на аэродроме во время ночных полетов. Глядя на них, Курманов вдруг как-то странно заговорил, словно со сцены.

— Человек так устроен, что всегда ждет доброго слова. У командира большая власть, будьте с ней осторожны. Упаси бог обидеть человека. Он может потерять в вас веру, а с ним идти в бой.

Дорохов включил свет. Круглое его лицо вытянулось, брови подскочили кверху, и он устремил на Курманова неподвижный, молчаливый взгляд. А Курманов обернулся к нему и, набрав силу в голосе, горячо спросил:

— Знаете, чьи это слова? Ваши! Вы их мне говорили.

Дорохов был изумлен. Раньше ему казалось, что Курманов многое пропускал мимо ушей, не принимал к сердцу его советы, все хотел независимость свою подчеркнуть. А он, выходит, все брал на заметку.

Да, Дорохов говорил ему эти слова. Лет-то Курманову сколько тогда было, если сейчас тридцать? Эти слова в свое время и он слышал от старших. Верные слова. Он всегда может повторить их.

— Ну и что?!

Дорохов все время боялся, что пружина, которая удерживала его от прямого и резкого разговора с Курмановым, преждевременно сорвется, тогда как обстоятельства требовали того, чтобы он набрался терпения и выслушал Курманова до конца.

Курманов пододвинулся ближе к Дорохову, лицо его побледнело, и он глуховато сказал:

— А вот послушайте… За два дня до происшествия я лично проверял технику пилотирования Лекомцева. И знаете что в летной книжке написал? «Отлично!» Да ему и пять с плюсом можно поставить. Превосходный пилотажник. И после этого — «недоученность»! Курманов откинулся на спинку стула, потом налил стакан минеральной воды, выпил и, стараясь говорить спокойно, продолжил: — Потом, известное дело, Лекомцева замучили проверками, зачетами, и летчик начал сомневаться в том, в чем был твердо убежден. Судите сами — Лекомцев докладывает: «Рули не сработали», а ему в ответ: «Нервы у тебя не сработали, а не рули». Вот и весь сказ. А теперь скажите, поверит ли мне Лекомцев? — Курманов сделал паузу и медленно произнес: — Легче обвинить летчика. А ведь доказать надо, докопаться до истины. Кто-то же должен это сделать.

— Вот ты и найди истину, докажи свою правоту, — с неожиданной твердостью сказал Дорохов.

Курманов разочарованно махнул рукой:

— Пробовал…

— И что?

— Что? Корбут умеет свести концы. У него железная логика. Он мне сказал так: «Вы, Курманов, думаете, за Лекомцева боретесь? Нет, вы себя стараетесь выгородить, честь мундира защитить. Не обманывайте себя и других в заблуждение не вводите». Вот так, товарищ командир.

Полковника Корбута Дорохов знал давно. Суровый, жесткий — ничего не скажешь. А каким же еще ему быть? Он требовал неукоснительного выполнения законов летной службы, установленных инструкциями порядка и правил, которые на то и писаны, чтобы их выполнять. Такая требовательность продиктована самой жизнью и она во имя самих же летчиков. Конечно, таким, как Курманов, действия полковника Корбута не всегда нравятся, таким все в небе тесно, своевольничать любят.

И что с того, что Курманов не согласен с ним, начисто не согласен с его мнением и окончательными выводами о полете Лекомцева. Отрицание это еще не доказательство.

Судьба не раз сталкивала Дорохова с Корбутом. Случались и такие ситуации: вроде был и прав, а аргументы, чтобы доказать Корбуту свою правоту, слабы, фактов не хватало. И тогда выход оставался один — нервы в кулак и паши небо, паши… В конце концов успешные полеты — главный командирский аргумент.

— Вот что, Курманов, в жизни случается всякое, кого черт рогами под бока не пырял! Но ты дело свое делай, а иллюзий не строй. И вообще, примечай будни, а праздники сами придут. Понял, да? — сказал Дорохов, и ему вдруг снова представилась перед глазами безрадостная картина: пустынное небо, птичий базар возле дремавших самолетов и сам Курманов, азартно бегающий за футбольным мячом. И опять обострилось у Дорохова прежнее чувство.

— Да нам что будни, что праздники — все одно. Только и радость — полеты, — сказал Курманов.

— Чему радуешься? Налет — кот наплакал, — сдержанно вспылил Дорохов, и ему вдруг стало легче. Как-то сама собой сработала и начала раскручиваться пружина. Не резко, почти плавно освободила его от напряжения, и он тихо, но настойчиво спросил: — Скажи откровенно, чего полк на земле держишь?

Курманов тяжело вздохнул и, не глядя на Дорохова, неожиданно, с неуместным смешком проговорил:

— Варяга жду.

Густые, лохматые брови Дорохова одновременно подскочили кверху. В горле у него запершило, и он потянулся за стаканом с водой. Значит, кто-то едет на его место. И, значит, ни Курманов, ни Ермолаев, ни кто-то другой из выросших у него в полку летчиков не будет командовать полком, которому он отдал почти всю свою жизнь. Присылают со стороны варяга.

Дорохов отпил несколько глотков воды и почему-то вспомнил сейчас, как однажды Курманов поучал на аэродроме летчика, кажется, того же Лекомцева: «Ты вот что, пилот, давай без дипломатии. Мозг загружен информацией, скорость фантастическая, а ты двусмысленные фразы гонишь. В бою начнешь рассусоливать и тебя ко всем святым успеют отправить».

«Что ж, без дипломатии так без дипломатии», — мелькнуло сейчас в сознании у Дорохова. Он опустил брови, качнул головой и осуждающе, считая Курманова во всем виноватым, сказал:

— Вот так у иного и получается: грозу накличет сам, а громоотводы ставь другой. — Дорохов встал из-за стола и темпераментно продолжил: — Григорий Васильевич, можно найти десятки причин и даже высоких соображений, чтобы не летать. Тут и каверзная погода, и семейные обстоятельства, и бог знает что еще. Ты, например, ждешь варяга — тоже причину нашел. — Последняя новость окончательно вывела Дорохова из терпения. Он взволнованно ходил по комнате и уже не щадил самолюбие Курманова: — А знаешь, что за этим стоит?

Курманов передернул плечами, глаза его похолодели. Он понимал тревогу Дорохова за полк. Видел, что Дед разочарован в нем, не оправдал его надежд. Но о грозе думал по-своему: «Ее не кличут, сама приходит».

— Знаешь, что за этим стоит? — повторил Дорохов свой вопрос и, чуть помедлив, сказал: — Боязнь ответственности! Понял, да?!

Курманов тяжело вздохнул. Он вспомнил свое «несоответствие», вспомнил разбор Корбутом происшествия перед летным составом полка и то, как легко согласился с его выводами подполковник Ермолаев: «Случай с Лекомцевым всем нам урок!» И все еще стоял в его ушах последний звонок от Корбута, его предупреждение: «Смотри там, дров не наломай до приезда командира». Теперь вот услышал упреки от самого Дорохова. Дед вроде и знать не хочет, кто как сказал, как решил. Ему давай одно — полеты. Но для Курманова все это слилось в один клубок. Он не может отделить одного от другого. И потому попытался как-то убедить Дорохова в этом.

— Вы же понимаете: приказ есть приказ. А где приказ, там и глаз. Попробуй теперь допусти еще какую промашку, скажут: «Покатился…» А тогда что, товарищ командир?

У Дорохова зашевелились брови и свинцово сверкнули глаза.