— Не знаю.
— А я знаю. Можешь мне поверить, Хлоя. Я не слишком хорошо разбираюсь в жизни, но в этом я уверен. Я не такой уж проницательный, но я вдвое старше тебя. Вдвое, понимаешь? Жизнь, даже если ты ее отвергаешь, даже если пренебрегаешь ею, всегда оказывается сильней тебя. Она сильнее всего. Люди возвращались из лагерей и заводили детей. Мужчины и женщины, которых жестоко пытали, которые видели, как умирают их близкие, как горят их дома, снова бежали за автобусом, обсуждали прогноз погоды и выдавали замуж дочерей. Это невероятно, но это так. Жизнь сильнее всего. Да и потом, кто мы такие, чтобы придавать собственным персонам столько значения? Мы суетимся, кричим… Зачем? К чему?
Что сталось с малышкой Сильви, ради которой Поль умер в этом доме? Что с ней случилось?
Огонь вот-вот погаснет…
Он встал, чтобы подбросить в камин полено.
А я сидела и думала — при чем тут я?
Что происходит с моей жизнью?
Он стоял на коленях перед камином.
— Ты веришь мне, Хлоя? Веришь, когда я говорю, что жизнь сильнее тебя?
— Конечно…
— Ты мне доверяешь?
— Когда как…
— А сегодня?
— Да.
— Тогда лучше иди спать.
— Вы больше никогда ее не видели? Не пробовали что-нибудь о ней узнать?
Он вздохнул.
— Тебе не надоело?
— Нет.
— Конечно, я звонил ее сестре, я даже ездил к ней, но это ни к чему не привело. Птичка улетела… А я даже не знал, в каком полушарии ее искать… К тому же обещал оставить ее в покое. В одном мне не откажешь — я играю по правилам.
— То, что вы говорите, полный идиотизм. Дело было вовсе не в том, чтобы играть по правилам. Какая разница, красиво вы проигрываете или нет? Абсолютно дебильное оправдание, дебильное и инфантильное. И вообще, это ведь была не игра… Или я ошибаюсь?
Он развеселился.
— Нет, я решительно за тебя не беспокоюсь, старушка. Ты и представить себе не можешь, как я тебя уважаю. В тебе есть все, чего я лишен, ты — моя добрая великанша, и твой здравый смысл спасет нас всех…
— Вы пьяны, да?
— Да ты что, смеешься надо мной? Никогда не чувствовал себя лучше!
Он встал, держась за каминную доску.
— Пойдем-ка спать.
— Вы не закончили…
— Хочешь еще мой послушать треп?!
— Да.
— Почему?
— А я люблю красивые истории.
— Ты находишь мою историю красивой?
— Да.
— Я тоже…
— Вы ведь виделись с ней снова, правда? В Пале-Рояле?
— Откуда ты знаешь?
— Вы сами мне сказали!
— Да неужели? Я так сказал?
Я кивнула.
— Что ж, тогда это будет последний акт пьесы…
В тот день я пригласил клиентов в «Гран-Вефур». Франсуаза заказала там столик. Марочное вино, реверансы и политесы — обед был скучным. Если я что и ненавидел, так это такие вот обеды. Сидишь часами за столом с людьми, на которых тебе плевать, поддерживаешь шутливую беседу, заодно ведешь деловые переговоры… Кроме того, я никак не соответствовал компании из-за проблем с печенью. Долгое время я не пил ни капли и с пристрастием допрашивал официантов, из чего состоит каждое блюдо. В общем, тот еще зануда… Кстати, я вообще не слишком люблю мужские компании. С мужчинами мне скучно. Ничего не изменилось со студенческих времен. Бахвалы остались бахвалами, а подхалимы подхалимами…
Итак, я стоял перед дверьми ресторана, слегка отяжелевший и усталый, стряхивая пепел с очередной сигары и мечтая о том моменте, когда можно будет ослабить ремень на животе, и вдруг увидел Матильду. Она шла очень быстро, почти бежала, и тащила за руку недовольного мальчугана. «Матильда», — прошептал я. И увидел, как она побледнела. И даже пошатнулась. Но не остановилась. «Матильда! — повторил я уже громче. — Матильда!» Я кинулся вдогонку. «Матииильда!» Я почти вопил. Мальчик обернулся.
Я пригласил ее выпить кофе. Ей не хватило сил отказаться… Она была все еще так прекрасна. Я пересиливал себя. Вел себя неловко, глупо, пытался шутить. Мне приходилось нелегко.
Где она живет? Почему вдруг оказалась здесь? Просил ее рассказать о себе. Как у нее дела? Неужели она живет здесь? В Париже? Она неохотно отвечала. Ей было не по себе, она грызла кончик чайной ложечки. Я все равно ее не слушал — я больше ее не слушал. Я смотрел на маленького белокурого мальчугана, который собрал со всех столов недоеденный хлеб и бросал крошки птицам. Он сделал две кучки — одну для воробьев, другую для голубей — и с упоением командовал своими подданными. Голуби не должны были есть мелкие крошки. «Go away you! — кричал он, поддавая птиц ногой. — Go away you stupid bird!»[17]. В тот момент, когда я повернулся к его матери и открыл было рот, она оборвала меня:
— Не трудись, Пьер, не трудись. Ему нет пяти… Нет, понимаешь?
Я закрыл рот.
— Как его зовут?
— Том.
— Он говорит по-английски?
— Да, по-английски и по-французски.
— У тебя есть еще дети?
— Нет.
— Ты… Ты… Я хотел спросить… ты живешь с кем-нибудь?
Она поскребла ложкой по дну чашки и улыбнулась.
— Мне пора. Нас ждут.
— Уже?
Она встала.
— Я могу вас подвезти куда-нибудь, я…
Она взяла сумку.
— Прошу тебя, Пьер…
И тут я сломался. Я сам от себя этого не ждал. Я плакал в три ручья. Я… Этот мальчик был моим мальчиком. Это я должен был учить его гонять голубей, подбирать с пола его свитерок, надевать кепочку! Все это должен был делать я. Я понимал, что Матильда лжет. Этому малышу было явно больше четырех. Я все-таки не слепой! Я точно знал, что она мне лжет. Только зачем?! И почему солгала вообще? Так нельзя! Нельзя… Она не имеет права. Я рыдал. Я хотел ей сказать…
Она отодвинулась от стола.
— Я ухожу. Я свое отплакала.
— И что потом?
— Потом я тоже ушел…
— Да нет, я хотела спросить, что было дальше у вас с Матильдой?
— Все было кончено.
— Кончено? Как это — кончено?
— Кончено.
Мы долго молчали.
— Она лгала?
— Нет. Я потом присмотрелся, сравнил с другими детьми, с твоими девочками… нет, думаю, она не лгала. Современные дети такие крупные… Вы столько витаминов впихиваете в их детское питание… Иногда я о нем думаю. Теперь ему, должно быть, лет пятнадцать… Он, наверное, великан, этот парень.
— Вы никогда не пытались снова с ней увидеться?
— Нет.
— А сейчас. Возможно…
— Сейчас уже все кончено. Сегодня я… Даже не знаю, способен ли еще хоть на что-нибудь…
Он заслонил камин экраном.
— Я больше не хочу об этом говорить.
Закрыл входную дверь на ключ, погасил все лампы.
Я все сидела на диване.
— Давай, Хлоя… Ты видела, который час? Ложись немедленно.
Я не отвечала.
— Ты меня слышишь?
— Так, значит, любовь — это бред? Так? И всегда кончается одним и тем же?
— Вовсе нет. Только нужно бороться…
— Как именно?
— Потихоньку. Делать каждый день маленький шажок, иметь мужество быть собой, решить, что будешь сча…
— Ну и ну! Кто бы говорил! Просто Паоло Коэльо…
— Смейся, смейся…
— Быть собой — значит бросить жену и детей?
— А кто говорит о брошенных детях?
— Не надо, умоляю. Вы прекрасно знаете, что я хочу сказать…
— Нет.
Я снова заплакала.
— Уходите! Оставьте меня. Я сыта вашей добротой по горло. Не могу больше. Вы меня перекормили, мистер Заживо Ободранный, перекормили…
— Ухожу, ухожу. Когда меня так мило просят…
Уже стоя в дверях, он обернулся и спросил:
— Могу я рассказать тебе напоследок одну историю?
