И все в том же духе страница за страницей. Страница за страницей. Я перечислил тебе, что пришло в голову, что вспомнил. Это было невероятно.

— И как давно ты этим занимаешься?

— Начала, как только ты ушел.

— Но зачем?

— Потому что мне скучно, — веселым тоном ответила она, — представь себе — я умираю от скуки!

Я подобрал странички и уселся на край кровати, чтобы разобраться. Я улыбался, но на самом деле столько желаний, такая энергия меня парализовали. И все-таки я улыбался. Она умела находить такие забавные слова, такие остроумные… Она ждала моей реакции. На одной из страниц между «начать все сначала» и «наклеивать в альбом фотографии» я прочел «ребенок», вот так просто, безо всяких комментариев. Я продолжал изучать ее бесконечный список, ни слова не говоря, а она кусала губы.

— Ну как? — Она затаила дыхание. — Что скажешь?

— Кто такие Марта и Тино? — спросил я вместо ответа.

По тому, как дрогнули ее губы, поникли плечи и упала рука, я понял, что очень скоро потеряю ее. Задав этот идиотский вопрос, я сунул голову в петлю. Она ушла в ванную и, прежде чем закрыть дверь, крикнула: «Хорошие люди!» Вместо того чтобы догнать ее, броситься ей в ноги, сказать: «Да! Конечно. Все, что захочешь, потому что я и живу-то на этой земле лишь для того, чтобы сделать тебя счастливой», я отправился на балкон покурить.

— И что потом?

— А ничего. Она хмурилась. Мы спустились в ресторан поужинать. Матильда была очень хороша. Прекрасна, как никогда, — так мне казалось. Такая живая, такая веселая. Все на нее смотрели. Женщины оборачивались, а мужчины мне улыбались. Она… как бы тебе это объяснить… она вся светилась… Кожа, лицо, улыбка, волосы, движения — она притягивала свет, вбирала его в себя и отражала с невероятным изяществом. Это смешение жизненной силы и нежности озадачивало меня. «Ты прекрасна», — признавался я, а она пожимала плечами. «У тебя глаза сияют». «Да, — соглашалась она, — сияют…»

Когда я вспоминаю ее сегодня, спустя столько лет, то прежде всего именно такой — длинная шея, темные глаза, маленькое коричневое платье — она пожимает плечами в австрийском ресторане.

Знаешь, она не случайно была так хороша и обаятельна в тот вечер. Прекрасно знала, что делает: хотела, чтобы я запомнил ее именно такой. Возможно, я ошибаюсь, хотя не думаю… Это была ее лебединая песня, прощание, взмах платком из окна. Она была так умна, что просто не могла этого не осознавать… Даже ее кожа в этот день была нежнее, чем всегда. Понимала ли она? Что это было — благородство или жестокость? Думаю, и то и другое… И то и другое…

В ту ночь, после ласк и стонов, она спросила:

— Могу я задать тебе вопрос?

— Да.

— Ты ответишь?

— Да.

Я открыл глаза.

— Тебе не кажется, что нам хорошо вместе?

Я был разочарован — ждал чего-то… ну… более оригинального.

— Да.

— Ты согласен?

— Да.

— Мне кажется, нам хорошо вместе… Я люблю быть с тобой, потому что никогда не скучаю. Даже когда мы не разговариваем, даже когда ты до меня не дотрагиваешься, даже если мы в разных комнатах, я не скучаю. Я вообще никогда не скучаю. Наверное, потому, что я тебе доверяю, тебе и твоим мыслям. Понимаешь? Я люблю в тебе все, что вижу, и то, чего не вижу. А ведь я вижу твои недостатки. Но, знаешь, мне кажется, твои недостатки дополняют мои достоинства. Мы боимся разных вещей. Даже наши демоны уживаются вместе! Ты лучше, чем хочешь казаться, я — наоборот. Мне необходим твой взгляд, чтобы… чтобы быть материальней, что ли. Как это по-французски? Устойчивей? Как говорят, когда человек интересен своим внутренним миром?

— Глубиной?

— Точно! Я похожа на воздушного змея — если кто-нибудь не держит в руках катушку, я — пффф — и улетаю… А ты… ты знаешь, это забавно, ты достаточно силен, чтобы меня удержать, но при этом тебе хватает ума отпускать меня на волю…

— Зачем ты все это мне говоришь?

— Хочу, чтобы ты знал.

— Но почему сейчас?

— Не знаю… Разве это так уж невероятно — встретить человека и сказать себе: мне с ним хорошо.

— И все-таки, почему именно сейчас?

— Да потому, что мне порой кажется — ты не осознаешь, как нам повезло…

— Матильда…

— Да?

— Ты меня бросишь?

— Нет.

— Ты несчастна?

— Не слишком.

И мы замолчали.

На следующий день мы отправились бродить по горам, а еще через день разъехались — каждый в свою сторону.

Мое питье остывало.

— Это все?

— Почти.

— Прошло несколько недель, и она приехала в Париж. Позвонила и попросила уделить ей немного времени. Я был счастлив и одновременно раздосадован. Мы долго бродили, почти не разговаривая, а потом я повез ее обедать на Елисейские Поля.

Когда я наконец осмелился взять ее руки в свои, она меня огорошила:

— Пьер, я беременна.

— От кого? — спросил я, бледнея.

Она поднялась, просияв.

— Ни от кого.

Она надела пальто, оттолкнула стул, сияя улыбкой.

— Благодарю тебя, ты произнес именно те слова, которых я ждала. Да-да, я проделала весь этот путь, чтобы услышать два этих слова. Это было слегка рискованно.

Я что-то мямлил, тоже хотел подняться, но зацепился за ножку стола… Она сделала мне знак:

— Не двигайся.

Глаза ее сверкали.

— Я получила то, что хотела. Мне никак не удавалось с тобой расстаться. Я не могу провести жизнь, ожидая тебя, но я… Да нет, ничего. Я должна была услышать эти слова. И увидеть твою трусость. Пощупать ее, понимаешь? Нет, не двигайся… Не вставай, говорю тебе! Не шевелись! Я сейчас уйду. Я так устала… Если бы ты знал, как я устала, Пьер… Я… я больше не могу…

Я встал.

— Скажи, ты отпустишь меня? Дашь свободу? Ты должен отпустить меня сейчас, должен дать мне уйти… — Она задыхалась. — Ты отпустишь меня, правда?

Я кивнул.

— Но ты ведь знаешь, что я тебя люблю, знаешь? — напоследок выговорил я.

Она была уже у двери и обернулась, прежде чем переступить порог. Пристально посмотрела на меня и отрицательно покачала головой.

Мой свекор встал, чтобы убить мошку на лампе. Он вылил остатки вина в свой стакан.

— Это конец?

— Да.

— Вы ее не догнали?

— Как в кино?

— Да. Как в замедленной съемке…

— Нет. Я пошел спать.

— Спать?

— Да.

— И куда же?

— Домой, черт побери!

— Почему?

— На меня навалилась такая слабость, такая страшная усталость… Много месяцев меня днем и ночью преследовал образ засохшего дерева. Мне казалось, что я залезаю на это дерево и соскальзываю в дупло. Я падаю мягко, так мягко… Словно лечу на парашюте. Подпрыгиваю и падаю все ниже и ниже. Я постоянно об этом думал. На работе, за едой, в машине, засыпая. Взбирался на свое дерево и соскальзывал в дупло.

— Депрессия?

— Не надо громких слов, прошу тебя, не надо… Ты прекрасно знаешь, как это бывает у Диппелей, — усмехнулся он, — сама только что объясняла. Никаких эмоций, никаких слюней, соплей и желчи. Нет, я не мог позволить себе подобный каприз. Поэтому я заболел гепатитом. Это выглядело приличнее. Я проснулся утром, с белками лимонного цвета, отвращением ко всему и темной мочой — все как полагается. Тяжелый гепатит у человека, который много разъезжает, обычное дело.

В этот день меня раздевала Кристин.

Я не мог пошевелиться… Провалялся в постели месяц, мучаясь дурнотой, совершенно обессиленный. Когда мне хотелось пить, я ждал, чтобы кто-нибудь вошел и подал мне стакан, если было холодно — даже не мог натянуть на себя одеяло. Я перестал разговаривать. Запрещал открывать ставни. Я превратился в старика. Доброта Сюзанны, собственное бессилие, перешептывание детей… все меня изматывало. Почему нельзя раз и навсегда закрыть дверь и оставить меня наедине с моим горем? Интересно, Матильда пришла бы, знай она… Интересно… О Боже… Я так устал. Воспоминания, сожаления и собственная трусость мучили меня все сильнее. Полуприкрыв глаза, борясь с приступами тошноты, я размышлял, какой катастрофой обернулась моя жизнь. Счастье было у меня в руках, а я упустил его, чтобы не осложнять себе существование. А ведь все было так просто. Достаточно было протянуть руку. Все остальное так или иначе устроилось бы. Все всегда устраивается, когда ты счастлив, согласна?