К счастью, личное влияние Акбара оставалось бесспорным, Хаким же был всего-навсего орудием в чужих руках. Административные и военные реформы Акбара обеспечили ему множество сторонников среди знати. Типичным примером может служить Ман Сингх, раджпут из клана Каччхава, который держал оборону Лахора против Хакима. То же и Тодар Мал, другой индусский командир, отправленный на юг усмирять афганцев в Бенгалии. Сам Акбар поспешил в Пенджаб, затем пошел на Кабул, город детства, в который в 1581 году вошел с триумфом. Мятеж был почти подавлен, хотя обстановка в Бенгалии оставалась неспокойной.
Четыре года спустя Акбар вновь покинул Фатехпур-Сикри, на этот раз чтобы перевезти все добро, правительство и двор в Лахор. Старая песня об «увеличивающих владения победах» худо-бедно пелась весь период его правления, но с присоединением Раджастхана, отвоеванием Гуджарата в 1573 году, аннексией Ориссы в 1575-м и с последней и самой успешной из попыток подчинить Бенгалию все провинции, принадлежавшие предкам, вернулись под власть империи. Взгляд Акбара устремился назад, на северо-запад. В конце 80-х годов в Лахоре песня о победах продолжилась. Падишах простер свою власть на беспокойные пограничные племена, потом завоевал Кашмир и остальной Синд, присоединив эти земли к империи и обеспечив безопасность Кабулу. В 1595 году был возвращен Кандагар, отданный персидскому шаху как часть «спасительного выкупа» за Хумаюна.
Если не считать геройских авантюр в Китае и Средней Азии, какие проворачивал Мухаммед бин Туглук, из владений предков чужими оставались только Декан и юг. В 1558 году Акбар вернулся в Агру чтобы в последние, наименее славные годы своего правления напасть на Ахмад-нагар, ближайший из султанатов Декана. Этот поход совпал с борьбой за наследство и маневрами старшего сына Салима. Возможно, из-за угрозы со стороны Салима Акбар предпочитал надежные стены Красного форта относительно уединенному Фатехпуру-Сикри. Считается, что эта перемена связана с проблемами водоснабжения, хотя искусственный резервуар выкопали заранее, и его, без сомнения, можно было углубить. Гораздо более вероятно, что Акбар выбрал это место по другой причине. Его идеология восходила к святыням Чишти и была связана с этим местом. Являть мусульманское благочестие больше не требовалось{252}. Более того, разочаровавшись в своих царственных потомках, он разочаровался и в шейхе, предсказавшем их, и в месте, где было сделано пророчество.
Агра с ее международным рынком и стратегическим положением на берегах Джамны больше подходила для роли центра империи. Некоторые правители, подобно Бабуру, расширяли свои владения. Другие, как Хильджи и Туглукиды, надеялись на вассалов пограничных земель. Но Акбар сформировал империю. Структуры управления империей оказались исторически гораздо более ценным наследством, чем отдельные завоевания.
Глава 14
РОСКОШЬ ВЕЛИКИХ МОГОЛОВ,
ИНДИЙСКИЕ ЦЕРЕМОНИИ
1605–1682 гг.
Превосходство
Экономические показатели Индии в периоды древнее современного анализировать труднее, чем показатели других стран. Только благодаря книге Абу-л Фазла «Айн-и-Ак-бари», многочисленным отчетам иноземных путешественников и тщательному анализу недавно проделанному такими учеными, как Ирфан Хабиб{253}, можно собрать некоторые статистические данные за период с конца XVI века. Совмещая различные методы вычислений, можно оценить численность населения индийского субконтинента на 1600 год в 140 миллионов человек. Из них около ста миллионов жили на широкой полосе земли между Гималаями и султанатами Декана — там, где находилась империя Акбара. В то время, когда население Британских островов едва достигало пяти миллионов, а всю Западную Европу населяло чуть меньше сорока миллионов человек, Индия не испытывала недостатка в живой силе. Путешественники, как европейцы, так и азиаты, восхищались многолюдностью городов и тем, как близко друг к другу стоят селения. Бабур не испытывал восторга перед искусством мастеровых, но был поражен их многочисленностью. На службе у Тимура трудилось 200 резчиков камня из Самарканда. Бабур располагал 1500 резчиками, главным образом из Агры. «Также и всяких других ремесленников и рабочих в Хиндустане бесконечное и несметное множество», — писал он{254}.
Имея столь могучие людские ресурсы, страна не оскудевала ни в каком смысле. Напротив, изобилие рабочей силы порождало изобилие товаров, которым так славилась эпоха Великих Моголов. По сравнению со Средней Азией преимущество Хиндустана в том, что «это обширная страна, золота и серебра там много», как решил Бабур. Но ни золото, ни серебро нигде на индийской территории в больших количествах не добывалось — эти богатства копились в результате внешней торговли. Настоящим преимуществом были огромные размеры страны, а не изобилие драгоценных металлов, потому что обширные земли, расположенные главным образом в зоне муссонного климата, давали богатый урожай.
Земля и труд — вот источники богатства Индии. А насколько успешно этими ресурсами распоряжались, как сохраняли и распределяли полученные богатства, зависело от надежности правящего режима. Значит, было бы ошибкой считать за основу экономики лишь землю и труд. Затраты на содержание хозяйства обычно учитывались при общей оценке размеров урожая. По самым ранним сведениям, в Индии часть урожая отдавалась на ритуальные нужды, то есть не для людей и не в собственность. Все налоги и подати назначались, указы и законы издавались с учетом этой доли, которая вычиталась из общей оценки.
Эти законы устанавливали, как должен земледелец распоряжаться полученным излишком продуктов, и они очень сильно менялись от области к области, от периода к периоду, от урожая к урожаю. Даже в одной и той же деревне у разных земледельцев излишки урожая могли изыматься тремя или четырьмя способами. Некоторые земли могли составлять джагир крупного эмира, другие даровались религиозным учреждениям, третьи были закреплены за короной (кхалса). Вдобавок к серьезным и, как правило, удаленным претендентам на урожай находились мелкие, но настойчивые желающие из местных. Среди них были те, кто участвовал в непосредственном сборе дани, от деревенского старосты до заминдара (буквально «землевладелец», но этим словом стали называть откупщиков налогов и вообще любое сельское начальство).
Хотя теоретически этим претендентам полагался определенный процент урожая, а прочее должно было оставаться земледельцам, в реальности отнимали все, за исключением самой малости на посев и пропитание. «Вся сложная система налогообложения, которую использовала могольская администрация, сводилась лишь к тому, чтобы отнять у крестьян как можно больше»{255}.
Как следствие, участь крестьянина не была счастливой даже в хорошие годы. Франсуа Бернье, французский путешественник, который много странствовал по Индии в 60-х годах XVII века и сообщал о своих открытиях первому министру Людовика XIV, писал, что индийские крестьяне «живут в постоянном трепете». Тирания джагидаров, заминдаров и тому подобных чиновников «часто переходит всякие границы, отнимает у крестьян и ремесленников все необходимое для жизни, так что они умирают от голода и нищеты». Более того, «бывает, что они покидают землю, чтобы поступить в услужение к какому-нибудь всаднику, или бегут, куда только могут, к соседям, в прежде найти более мягкое обращение».
Наконец земли обрабатываются почти исключительно из-под палки, а следовательно, очень плохо, многие истощаются и делаются совершенно непригодными, так как не находится никого, кто мог бы и хотел нести расходы по содержанию канав и каналов для стока вод и на проведение их в поля, которые в том нуждаются{256}.
Бернье считал, что корень проблемы — в отсутствии прав на частную собственность. Как и большинство европейцев, он принимал подати за признаки принадлежности всей земли царю. Значит, по мнению Бернье, земли не переходят по наследству и могут в любой момент перераспределяться государем по его усмотрению, а джагирдары, которые могут эту землю в любой момент потерять, не видят смысла тратиться на полив и благоустройство. «Зачем мне вынимать деньги из моего кошелька, — думают они, — и стараться вносить улучшения в землю или хорошо содержать ее, если я вечно накануне того, что у меня ее отнимут или заменят другой, если я вечно работаю не для себя, не для своих детей?» Таким же образом рассуждали и крестьяне: «Зачем же я буду трудиться для тирана, который завтра придет и заберет все или, по крайней мере, самое лучшее, самое прекрасное и, если только ему взбредет такое на ум, даже не оставит мне на нищенское существование?»
