Правление Акбара началось с такого количества благих знамений, каким не мог похвалиться ни один из индийских царей. Благодаря им, оно продлилось полвека, и за этот срок энергия властителя ничуть не иссякла. Благодаря тем же знамениям, оно хорошо задокументировано. Даже Елизавете I Английской, жившей в то же время, летописцы и художники не служили столь преданно. Акбар прославил империю Великих Моголов, без него сведения о ней были бы гораздо более туманными и противоречивыми. Акбар творил историю, как делали до него разве что Ашока и Александр Македонский. За своей репутацией он следил на всех этапах правления. Непревзойденный охотник, он заранее чуял, как обернутся события, и всегда знал, как завладеть добычей — бессмертием.
«Напиши пером искренности рассказ о славных событиях и наших увеличивающих владения победах», — велел он Абу-л Фазлу{247}. Других писателей и художников приглашали с таким же почетом. Сам Абу-л Фазл написал не только «Акбар-наме» — летопись, которая в английском переводе вместе с примечаниями занимает свыше 2500 страниц. Его перу принадлежит краткий альманах и «книга судеб» империи, «Айн-и-Акбари», объемом 1500 страниц. В этих трудах, заказанных государем, «перо искренности» писало исключительно чернилами лести. Акбар не совершал ошибок, его враги выглядят отвратительными смутьянами, его политика несравненна, а успех закономерен. Обо всех «увеличивающих владения победах» и «доблестных деяниях» Абу-л Фазл пишет так восторженно и пылко, что это сразу настораживает критиков.
Унаследовав трон в очень юном возрасте, Акбар поначалу нуждался в опекуне. В 1556–1560 годах роль регента исполнял Байрам-хан. В это время были разбиты силы соперников — Суров Пенджаба, Авадха и Гвалиора. Суровый регент прежде сопровождал Хумаюна в Иран и был шиитом персидского толка если не от рождения, то фактически. Это вызывало недовольство среди суннитской знати, поэтому когда Акбар устал от опеки, он сперва отстранил Байрама от дел, затем спровоцировал его на мятеж и приказал убить.
Новая клика образовалась вокруг кормилицы Акбара и ее сына Адхама. В 1561 году Адхам руководил вторжением в Малву, где Баз Бахадур, последний и самый известный из султанов Малвы, сохранил традиции дружеских отношений между мусульманами и раджпутами. Искусный музыкант и герой многих народных песен, Баз Бахадур проводил дни, разъезжая из дворца во дворец в горах Манду и распевая песни для своей возлюбленной Рупамати, раджпутской княжны. Эта идиллия закончилась. Баз Бахадура принудили сражаться и обратили в бегство, Рупамати отравилась, не дожидаясь посягательств Адхам-хана, а придворные, как индусы, так и мусульмане, были безжалостно перебиты.
Акбар возражал не против истребления людей, но против присвоения Адхамом военных трофеев. Когда в Авадхе офицеры устроили нечто подобное, Акбар отреагировал схожим образом — явился лично и засвидетельствовал нарушения. Хотя Адхам был в тот раз прощен, но в мае 1562 года он снова задел интересы падишаха, покусившись на жизнь его главного министра. В это время Акбар отдыхал после обеда. Заслышав шум, он «исполнился благородного негодования» и, столкнувшись с несчастным на веранде дворца, нанес ему такой удар в лицо, что злодей полетел кубарем и упал без чувств{248}. В другом изложении событий рассказывается, что его подстрелили, как голубя. Затем его, как голубя, связали и свесили с террасы вниз головой.
С такого проявления «высшей справедливости» началось самостоятельное правление Акбара, которому исполнилось 19 лет. Он забрал себе всю гражданскую и военную власть, выполнял сам работу первого министра и избегал таким образом раскола. Время от времени он устраивал короткие, но эффективные походы против каких-нибудь мятежных командиров на востоке. Абу-л Фазл отмечает, что падишах стал проявлять необычайный интерес к верованиям своих подданных. «Он искал истины у запыленных обитателей полей безрассудства, утешаемых разными оборванцами, наподобие йогов, санньяси и дервишей и прочих одиноко сидящих в пыли бесчувственных отшельников»{249}.
Иногда Акбар ускользал из царских покоев, чтобы неузнанным побродить среди базарных торговцев и крестьян. Для него, прибегавшего к чужой помощи, когда требовалось прочесть написанное, это был способ проверки — и начало поиска божественных, духовных истин, продлившегося всю жизнь. Перед ним открылось, насколько велики среди подданных различия, какая пропасть отделяет народ от иноземных правителей. В отличие от Бабура или Хумаюна, Акбар родился в Индии, в индийской деревне, и рос среди индусов. (Эта деревня под названием Умаркот теперь находится на территории Пакистана. Она была раджпутской крепостью на краю великой пустыни Тар, когда в 1542 году Хумаюн и его двор, убегая от Шер-шаха, нашли здесь временное убежище.) Индусы для Акбара были не толпой неверных варваров, столь ужасавшей Бабура. Они были народом его страны. Какой бы ни была их вера, он не должен их угнетать. Дискриминационные меры против индусов, вроде пошлины с паломников и ненавистной джизьи, были упразднены. Акбар даже учредил празднование таких индийских торжеств, как Дивали и Дашахра.
Как раз в это время, в 1562 году, Акбар женился на дочери раджпута, раджи Амбера из династии Каччваха. (Амбер находится возле Джайпура, города, который позже построили Каччвахи, став махараджами Джайпура.) Отчасти свадьбу сыграли, чтобы подтвердить, что покорность раджпутов падишаху не уменьшилась со времен его отца и сохранится в будущем. Вдобавок раджа, его сын и внук становились в иерархии моголов эмирами, а это позволяло им сохранить за собой владения, верования и клановые устои. Они принесли падишаху присягу и поставили на службу некоторое количество конницы. Сын раджи (Бхагвант Дас) и внук (Ман Сингх) вдруг вошли в круг самых доверенных офицеров Акбара. Этот опыт оказался настолько удачным, что распространился и на других раджпутских князей, причем женитьба фигурировала не во всех случаях.
Раджастхан, долго остававшийся логовом оппозиции и оказывавший упорное сопротивление, внезапно стал опорой империи. В 1555 году могольская знать (омра) насчитывала 51 человека. Почти все они были мусульманами неиндийского происхождения: тюрки, афганцы, узбеки, персы. К 1580 году число аристократов выросло до 222 человек. Около половины из них были индийцами, 43 — раджпутами. Такая ситуация устраивала всех. Моголы получили отличную военную элиту, а раджпуты готовы были служить великой всеиндийской империи.
Однако не все раджпутские князья пошли этим путем. Кого-то потребовалось убеждать, а Удаи Сингха из меварского клана Сесодия Рана не убедило даже собственное поражение. Как сторонник Рана Сангхи — противника Бабура в битве у Кханвы — и глава одного из древнейших раджпутских кланов, Удаи Сингх сформировал вокруг себя центр сопротивления. Он уже заручился поддержкой безутешного Баз Бахадура, бежавшего из Малвы. Верноподданничество Каччвахов он открыто осуждал. Наконец сын Удаи Сингха, гостивший при могольском дворе, внезапно бежал на юг. В 1567 году Акбар самолично отправился на юг, надеясь одержать победу над соперником, и осадил Читор.
Великая, хотя и не самая неприступная твердыня клана Сесодия стояла на rope, и подобраться к ней было непросто. Ее штурмовали такие славные полководцы, как Ала ад-дин Хильджи и Шер-шах. Акбар затянул осаду до 1568 года, расходы на нее намного превысили сумму, которую пристало тратить на обычный карательный поход. Взятие крепости стало делом чести, как обряд посвящения или подвиг Геракла. Удаи Сингх вместе с сыном давно сбежал под защиту родных гор (поступок совершенно не в духе раджпутов), бросив клан Сесодия, который с таким негодованием упоминает полковник Тоуд. («Это хорошо было бы видно на примере Мевара… если бы летописи не сохранили в списках князей имя Удаи Сингха»{250}.) Акбар продолжал осаду несмотря на отсутствие врага. Эта осада превратилась в одну из главных драм той эпохи — с динамичной завязкой, славным сюжетом и кровавой концовкой. Защитники крепости совершили джаухар — бросились в последнюю атаку, оставив за спиной женщин, сгоравших в огне ритуального самосожжения. Вслед за этим войско Акбара безжалостно перебило еще 20 000 мирных жителей.
