В 1528–1529 годах шла кампания против этих и других бунтовщиков в Уттар-Прадеше и Бихаре. Из воспоминаний Бабура ясно, что он был весьма рад вызову — характерной его чертой была воинственность. «Если же бенгалец сохраняет преданность и послушание и там нет таких дел, которые бы требовали моего присутствия, донесите мне об этом подробно; чтобы не сидеть и не смотреть на других, я направляюсь в иную сторону»{232}. Хотя Бабур больше всего мечтал покорить «безграничные просторы» Средней Азии, выбраться из Индии оказалось нелегко. Жажда новых владений и доходов, важность которых он сам подчеркивал, оказалась ненасытной. Огромное войско и многочисленных вассалов можно было удержать только с помощью новых завоеваний. Бабур так и поступал, оставив на долю потомков решать вопрос — как удержать завоеванную империю, не совершая новых завоеваний? В 1530 году, когда под Агрой Бабур скончался, этот вопрос так и остался нерешенным.
Озарение или интерлюдия
Хумаюн, старший и любимый из детей Бабура, унаследовал престол. После победы при Панипате и Кханве его отослали в Афганистан, вновь попытать счастья в Самарканде. Попытка не удалась, хотя и не по вине Хумаюна. В 1529 году он опять появился в Индии, вероятно узнав о плохом самочувствии отца. Приехав, он сам заболел и даже оказался при смерти. В отчаянии отец молился, предлагая за выздоровление сына собственную жизнь. Для человека, поменявшего отказ от спиртного на победу при Кханве, такие сделки с Богом были в порядке вещей. Его просьба и на сей раз была услышана — отец умер, а сын выздоровел. Хумаюну было 22 года, когда Бабур нашел последнее пристанище в садах Агры, которые сам спланировал. (Впоследствии, согласно его последней воле, тело перезахоронили среди дынь и виноградников Кабула.)
Пожелав империи в Средней Азии, Бабур создал ее в Индии. Позабыв о Средней Азии, Хумаюн потерял империю в Индии. Хотя царствовал он 26 лет, едва ли 10 из них он реально правил. «Знаменитый своей мудростью, как и учтивостью, — пишет Феришта, — большую часть времени он проводил, предаваясь пирам и наслаждениям»{233}. Подобно отцу, он был выдающимся ратником, но более капризным, более изнеженным. Он не умел ни достойно проигрывать, ни грамотно пользоваться успехом. В отличие от Бабура, он не вел личного дневника, пояснявшего его действия или бездействие. Долгие промежутки бездействия между походами некоторые объясняют пристрастием к опиуму. Бабур тоже не раз употреблял опиум вместе с различными сладостями, а Хумаюн, кажется, попал от него в зависимость.
Но первая ошибка Хумаюна состояла в том, что он доверял трем своим братьям — последующие Моголы такой ошибки не повторяли. Вместо того чтобы избавиться от них, он каждому вручил в управление часть империи. Кам-ран, получивший Кабул, прибавил к нему и Пенджаб, фактически выпавший из-под власти Бабура. Хумаюн принял это как должное, тем самым поощрив остальных братьев, Аскари и Хиндала. Оба поддерживали его, только пока им это было выгодно. В свое время каждый предпринял попытку овладеть троном.
Самая тяжелая для Хумаюна ситуация складывалась на востоке. Лоди снова захватили Джаунпур. ГЬтовился к нападению Моголов Калинджар — горная твердыня, отразившая Махмуда Газневи и приступы едва ли не каждого делийского султана. В соседней Варанаси, в крепости Чунар, сидел некто Шер-хан — афганец из клана Сур, пришедший на зов Лоди, а теперь основавший свое царство. Чтобы навести порядок в Джаунпуре, Хумаюн забросил осаду Калинджара. Но когда он собрал силы против Шер-хана, пришло известие, что Ахмед-шах. султан Гуджарата, угрожает Агре. Планы восточного похода смешались. и Шер-хан добился крупных успехов. Сделав перерыв, чтобы заложить дворец, который должен был стать сердцем нового Дели, Хумаюн повел войска на юг и запад.
За два года (1534–1536) Хумаюн совершил в Раджастхане, Малве и Гуджарате завоевания, которыми гордился бы его отец и которые впоследствии повторил его сын Акбар. Хотя султан Гуджарата и располагал мощной артиллерией, его разбили наголову, а высокие стены Манду и Чампанера, считавшиеся неприступными, успешно взяли штурмом. При Чампанере Хумаюн сам повел войско на приступ и с помощью молота и крюков взобрался по отвесной стене. Феришта пишет, что, по общему мнению, подобного приступа не упоминалось в истории мира{234}. Затем был взят Ахмадабад, за ним Камбей, богатейший портовый город западной Индии. Этот блистательный триумф мог заложить экономическую основу империи Хумаюна, которая удвоилась в размерах. Но он отверг традиционное решение вопроса и не восстановил на престоле Ахмад-шаха в качестве своего вассала, а назначил бестолкового принца Аскари. Вернувшись в Манду, он несколько месяцев провел в компании своих фаворитов и опиумной трубки, затем отправился домой, в Агру. Все завоевания рассыпались буквально за его спиной. Аскари, которому Гуджарат казался лишь временной базой на пути к трону брата, позволил Ахмад-шаху вернуть владения, а сам тоже поспешил в Агру.
Хумаюн попенял ему, но из желания жить в мире простил брата. Затем он вернулся к семейным развлечениям — трубке и шахматам. «Он забросил все государственные дела, — пишет Феришта, — и наместники тут же воспользовались положением, отдавшись на службу к Шер-хану». В июле 1537 года Хумаюн наконец опомнился и снова отправился на восток, против афганского узурпатора. После длительной осады пал Чунар, но Шер-хана там не было. Не оказалось его и в Джаунпуре, и нигде по всему Авадху. Пока Хумаюн покорял Гуджарат, Шер-хан занимался тем же в Бихаре, а потом в Бенгалии. Только, в отличие от Хумаюна, он старался сберечь завоеванные земли. Собираясь сразить еще одного мятежника, Хумаюн внезапно обнаружил перед собой хорошо подготовленного противника, намеренного властвовать в собственном государстве. Спор между Моголами и афганцами только начинался.
В 1539 году, набродившись по Бенгалии, обе армии наконец встретились при Чаусе, между Варанаси и Патной. Хумаюн попался на военную хитрость афганцев и был разгромлен. В этой битве сам Хумаюн едва спасся, в его войске казнили каждого десятого, а мифу о непобедимости Моголов был нанесен тяжкий урон.
Через год миф и вовсе развеялся. В верхнем течении Ганга, у города Канноджа, где когда-то правили Гурджара-Пратихары, решилась судьба недолговечной империи Моголов. Неожиданно отойдя от Панипата, войско Хумаюна численностью в 40 000 человек, подкрепленное огневой мощью, было разбито армией Шер-хана, насчитывавшей 15 000 воинов и состоявшей в основном из афганской конницы. Снова Хумаюн спасал свою жизнь — и свой громадный алмаз. Не найдя ни помощи, ни даже доброго слова от бесчестных братьев, он бежал в пустыни Синда и Раджастхана, затем прибился ко двору шаха Тамаспа, иранского правителя из династии Сафавидов. К счастью, шах Тамасп любил алмазы. К Хумаюну удача еще вернется, а пока победил Шер-хан.
Афганские Суры, династически перемешавшиеся с родовитыми Моголами, вполне обоснованно притязали на трон. Иногда пятнадцатилетний период их господства рисуют как период реакции в эпоху блестящего правления Моголов. Но эта интерлюдия была богата на озарения. Шер-хан, который после победы под Чаусой взял себе царский титул Шер-шаха, правил не хуже любого из Моголов. Похождения Бабура Могола замкнулись в порочный круг, но никто не жаловался на жестокие или несправедливые дела Шер-шаха Сура. Если гений Бабура блистал на поле боя, то гений Шер-шаха проявлялся в рутине государственного управления. В книге империи, которой вскоре предстояло охватить всю Индию, голому тексту о правлении Шер-шаха отводится не менее важное место, чем ярким картинкам правления Бабура.
Как бы ни восхваляли его афганские славословы, несомненно, Шер-хан изначально был одним из скромных подданных династии Лоди с парочкой мелких феодов вблизи Варанаси. На то, чтобы возвыситься, времени потребовалось немало, и к моменту восшествия на трон ему было уже за пятьдесят. Но для того, чтобы одолеть конкурентов-афганцев, требовалось нечто большее, чем власть, которой располагали Лоди. Со времен нашествия Тутлука в XIV веке Бенгалия никому не подчинялась, и требовалось завоевать этот беспокойный край, привыкший к независимости.
