Среди них — стихи, труды по философии, ветеринарному искусству, фонетике, стрельбе из лука, йоге и медицине. «Изучать творчество Бходжи — значит изучать весь культурный пласт этого периода». Вероятно, Дхар превратился в местный Оксфорд, где дворцы служили залами для дискуссий, а храмы — колледжами. Другие цари как того времени, так и последующих эпох не могли сдержать своего восхищения. Бходжа был личностью многогранной. Он оставил такой глубокий след, что «Прабандхачинтамани» — летопись, восхваляющая Чалукьев — сообщала о нем следующее: «Среди поэтов, галантных любовников, знатоков удовольствий, благородных жертвователей, добродетельных благотворителей, лучников и тех, кто себе во благо соблюдает закон Дхармы, никто на земле не сравнится с Бходжей». Другие цари раджпутов добивались большего признания как герои-воины, что соответствовало статусу кшатриев. Наследие Бходжи оказалось не менее важным. Как говорится в кратком панегирике, «он завершал начатое, строил, дарил и знал, что более ничего не сделает. Какую же еще хвалу можно воздать царю-поэту Бходже?»{171}
Глава 11
ТРИУМФ СУЛТАНОВ
1180–1320 гг.
Друзья, раджпуты и завоеватели
Слово «раджпут» (раджа-путера) означает просто «сын раджи». Хотя оно также включает в себя статус кшатрия и постепенно под этим термином стали понимать только представителей касты кшатриев, изначально у него не было особых этнических или региональных коннотаций. Для бывших вассалов династии Турджара-Пратихара из Канноджа, которых вольно называли раджпутами, и для других индийских противников ислама, которых иногда причисляли к ним, это слово, скорее всего, означало только очередной избитый титул в ряду гораздо более высокопарных. До времени Моголов это слово не означало отдельной касты или племени, и оттенок значения, принимая во внимание предубеждения эпохи Аурангзеба, скоро стал явно уничижительным: раджапуты — грабители и бандиты, «разновидность разбойников, лихих людей», как писал в заметках о своем путешествии немец Альберт де Мандельсо. Будучи «язычниками» (современное обозначение индуистов), они проживали в основном в Гуджарате и Раджастхане, обычно ходили с оружием, и солдатская служба была их потомственным занятием{172}.
Полковник Джеймс Тоуд, первым среди британских чиновников посетивший Раджастхан, в 1820-х годах исследовал его политический потенциал и сформировал совершенно другой взгляд на раджпутов. Он не только хвалился, что в «раджпуте всегда узнает друга», но, по-видимому, в друге всегда узнавал раджпута. Их гостеприимство по отношению к тому, кто признавал их суверенитет и предлагал защиту от враждебного внимания Маратхов, было безграничным. Тоуд находил раджпутов по всему Раджастхану. Поэтому весь регион стал для британцев «Раджпутаной». Слово даже приобрело ретроспективную достоверность, когда в 1829 году в переводе истории ранней исламской Индии Феришты Джон Бриггс убрал фразу «индийские князья» из ранней версии Доу и заменил ее на «князья раджпутов». По собственному признанию Бриггса, он был «весьма признателен за откровенные беседы по всем темам, касающимся истории Раджпутаны… моему доброму другу полковнику Тоуду»{173}.
Согласно Тоуду, эти вездесущие раджапуты не являлись ни преступниками, ни даже лихими людьми. Они были независимыми вождями и князьями, потомками благородной расы, среди которых, полагал Тоуд, «мы можем найти семена конституции европейских государств». Хотя их ложно осуждали и преследовали во времена правления ислама, на самом деле они были аристократией Индии, неукротимым народом, чьи этнические корни можно проследить до общих с ранними европейцами предков и чья генеалогия, записанная в пуранах, восходит к эпосам и ведам.
Благодаря доброму отношению раджпутов и помощи царских хронистов и поэтов Тоуд получил привилегию попытаться воссоздать историю раджпутов — и что за славная это была история! В величественных «Анналах и древностях Раджастхана», опубликованных в 1829 году, он преподносит своим читателям примеры рыцарственности, затмевающей сам Камелот, и смелости, достойной святого Канута. Частые ссылки на клановую структуру раджпутов и аристократическое чувство noblesse oblige особенно хорошо принимались читателями, знакомыми с историей Британии. Тоуд думал, что увидел в феодальной системе раджпутов точный аналог древнего англо-норманнского кодекса. И все потому, что «военная система, свойственная государствам раджпутов», неизменно и целенаправленно раздавала земли и привилегии за военную службу и снабжение солдат.
Вероятно, для самих рыцарей-раджпутов феодализм означал не столько феодальное землевладение, сколько феодальные войны, которые они лично нередко разжигали. Соперничество между различными кланами раджпутов было яростным и разрушительным.
Пристальное внимание к их истории однозначно доказывает, что они никогда не могли объединиться, даже ради собственного блага: любое дуновение, грубый стих поэта разрушали самые прочные их союзы. Среди них нет национальных лидеров… и каждый вождь — хозяин собственного дома и домочадцев, по отдельности они слишком слабы, чтобы внушать нам (т. е. британцам) какие-либо опасения{174}.
Тем не менее они выказали мужество и отвагу перед лицом мусульманской агрессии. И пускай их обороне недоставало слаженности действий, они полностью компенсировали это железной непоколебимостью, не имеющей себе равных в истории человечества.
В поддержку своей точки зрения Тоуд приводит восхваление героев-патриотов и рассказы о военной романтике XI–XII веков. Самой ранней была «героическая история Пиртхираджа поэта Чанда», вычурно написанная сага, которой Тоуд придает большое значение. Ибо «Пиртхирадж» иначе назывался Притхвираджем III из династии Чахамана (Чаухан) и правил громадным царством в северном Раджастхане и восточном Пенджабе в 1177 году. Это его территория граничила с землями Газневидов у Лахора, и когда город перешел к Мухаммеду Гури в 1186 году, именно он встал между царством Гуридов и остальной Индией. Тоуд ошибался, воображая, что поэт Чанд был современником и очевидцем, тем более «его [т. е. Притхвираджа] другом, его герольдом, его послом». Поэтому он не прав, принимая «поэтические истории» Чанда за достоверные свидетельства. Но, реабилитируя Притхвираджа, а заодно и династии кшатриев Раджастхана, которых он столь решительно назвал раджпутами, Тоуд оказал как истории, так и индийскому национализму большую услугу.
Чахаманы, как и Пратихары и Парамары царя Бходжи, получили (или утверждали, что получили) статус кшатриев после великого огненного жертвоприношения на горе Абу. Более прозаичная версия гласит, что они были вождями племени из пустыни вокруг озера Самбхар, на западе от современного Джайпура. За несколько веков они, как и бессчетное количество других народов вдали от цивилизации, прошли долгий путь «арианизации». В «Династической истории северной Индии» Хемачандра Раи перечисляет не менее восьми семей Чахаманов княжеского положения, одна из которых, ветвь Сакамбхари (т. е. Самбхар), осталась на родной земле, у озер Самбхар и Пушкар. Войдя в империю Гурджара-Пратихара через брак, они в итоге «вырвались на свободу». В начале XII века некий царь Аджая-раджа основал новую столицу. Он назвал ее «Аджая-меру», или Аджмер.
В середине XII века Виграха-раджа, один из потомков Аджая-раджи, существенно расширил власть династии, двинувшись на север, к современной Харьяне и землям, свободным от власти Газневидов в восточном Пенджабе. Дели тоже перешел к Виграха-радже, и чтобы оставить запись о своей блестящей кампании, он добавил собственные надписи к словам Ашоки на одной из сохранившихся колонн. Из-за странного совпадения колонна, которую он выбрал, стояла тогда выше по течению Джамны, и ее через двести лет аккуратно перевезут и установят в Дели. Там ее случайно поставят в центре города, на который он предъявлял права. На колонне записано, что Виграха-раджа завоевал весь край вплоть до Гималаев, а также упомянуты отдельные победы над млеччха, что, скорее всего, относится к угасающим Газневидам и конфликтам с ними. Другая надпись говорит о том, что он снова сделал Арьяварту домом ариев.
