В 1018 году пришел черед Матхуры, знаменитого места паломничества, священного для почитателей повелителя Кришны, известного скульптурами времен династии Гуптов. Колоссальные каменные изваяния главного храма Матхуры поразили даже Махмуда. Уже озабоченный постройкой в Газни медресе и мечетей, он подсчитал, что для сооружения подобного храма требуется по меньшей мере двести лет и сто миллионов дирхемов. Аль-Утби указывает, что храм «просто невозможно описать». Но осквернить его посчитали возможным. После того как со священных изображений ободрали тонны золота, серебра и драгоценных камней, храм постигла та же участь, что и многих других до него — его «сожгли огнем и нефтью и сравняли с землей».
Когда Махмуд дошел до Ганга, разграблен был и сам Каннодж. Похоже, столица Пратихаров с ее «семью крепостями и десятью тысячами храмов» была почти беззащитна. И к ней подступили беспощадный Газневид и его кровожадные фанатики. Аль-Утби цитирует письмо, которое написал Бхимпал — вероятно, царский сын — одному из наименее склонных к пораженчеству советников отца. Он призывал индусов сопротивляться этой новой форме тотальной войны. Письмо выдает нерешительность Бхимпала.
Султан Махмуд не таков, как государи Хинда… Нужно найти спасение от него, ибо армии бегут от одного лишь имени его и его отца. Мне видится, что рука его гораздо сильнее твоей, поскольку он никогда не довольствуется одним ударом меча, и его войско никогда не довольствуется взятием одной горы из многих. Значит, если решишь бороться с ним, ты будешь побит. Впрочем, поступай, как сам знаешь{151}.
Из этой кампании Махмуд вернулся с богатой добычей в 20 000 000 дирхемов, 53 000 рабов и 350 слонов. Затем последовали еще более дальние походы туда, где сейчас находится Мадхья-Прадеш, на раджпутов династии Чандела. Эти набеги оказались не столь успешны, но в 1025 году он нацелился на Сомнатх — еще один город-храм и место паломничества. Чтобы добраться до священного места берегом полуострова Саураштра, требовалось пересечь «пустынные земли» Раджастхана от Мултана до Джайсалмера и зайти далеко в глубь Гуджарата. Для Махмуда это были новые земли и самый рискованный поход. Но, взяв с собой только верблюдов и конницу, он пересек пустыню, чем сильно удивил врага, и в кратчайшие сроки добрался до Саураштры.
Укрепления Сомнатха выглядели весьма внушительно. Но оказалось, их охраняют не войска, а полчища брахманов и вереницы паломников. Плохо вооруженные, они бросались на врага в слепой ярости, защищая знаменитый храмовый лингам (фаллический идол повелителя Шивы). Для опытных солдат Махмуда с веревками и лестницами взобраться на стены было делом техники. Дальше последовало такое побоище, что даже мусульманские летописи не в силах скрыть, как тяжело пришлось захватчикам. Одна из них упоминает, что «ужасающая резня» произошла перед храмом.
Толпа за толпой входили защитники в храм Сомнатха, сжимая шеи руками, плакали и страстно молились ему (идолу). Затем двигались вперед, их убивали, и лишь немногие остались в живых… Число мертвых превысило 50 000{152}.
Взятая в храме добыча золотом, серебром и камнями составила 12 000 000 дирхемов. Но больше, чем добыче, Махмуд был рад возможности разрушить огромный позолоченный лингам. После того как с лингама сняли позолоту, он самолично «обрушил на него свой меч», хотя здесь скорее потребна кувалда. Затем куски идола были увезены в Газни и вделаны в ступени новой мечети Джами Масджид, чтобы их там попирали ногами правоверные мусульмане.
Этот жест набожности (или, если угодно, святотатства) ознаменовал зенит в судьбе Махмуда. Он предпринял еще один поход в Индию, вылазку в Синд, но в 1030 году умер. Память он оставил о себе долгую. «Махмуд был царем, давшим миру счастье и прославившим мусульманскую веру», — пишет Феришта. Историк признает, что иногда Газневи был подвержен, как говорили некоторые, «презренному пороку алчности», но всякий раз, как он утверждает, это делалось из благородных побуждений{153}. Махмуд оказывал покровительство великому ученому аль-Бируни, а также поэту Фирдоуси, хотя последний и считал его скрягой. Он украсил город Газни и превратил его в процветающую столицу. Даже противники-индусы не могли обвинить его ни в чем, кроме жестокости и идолоборчества.
Трудность изучения столь хорошо задокументированной биографии состоит в том, что избыток сведений может запутать. Излишнее прилежание летописцев порождает преувеличения и повторы. Несмотря на все жестокие и грабительские походы, Махмуд захватил очень мало земель. Во время его правления были присоединены только владения Шахи в Пенджабе. В других районах — в Кашмире, центральной Индии, в Гуджарате — он даже не пытался ни закрепить завоевания, ни обеспечить присоединение новых территорий. На самом деле ему и самому не всегда бывало просто уйти. Крупные раджпутские крепости Гвалиор и Калинджар так и не покорились, хотя он нападал на них. Все попытки обратить индийских князей в ислам и сделать своими вассалами принесли очень скоротечные результаты.
Превосходные качества конницы Махмуда во многом объяснялись возможностью получать коней среднеазиатских пород. Его войска вдохновлялись религиозным фанатизмом, перспективой богатой добычи и женщин на этом свете и чем-то не менее хорошим на свете том. С другой стороны, отсутствие рвения у индийских воинов вполне понятно. Самое большее, на что они могли рассчитывать, сражаясь с дикими гази, — быстрый конь и невеликий шанс остаться в живых. Если удавалось одержать победу, то она сулила лишь возврат отнятого. Истребление млеччха индусам радости не доставляло. Есть многочисленные свидетельства об индусах северо-западных областей, которые принимали и ту и другую веру и время от времени сражались за Газневидов.
Трудно их за это упрекать. Такая решительность, какую выказывали Шахи, редко встречалась среди соседей-правителей. Калхана, в летописи которого «Раджатарангини» встречаются ссылки на немусульманские источники того времени, приводит интересный пример. В 1013 году Трилочанапал, сын Анандапала и последний из рода Шахи, чтобы оказать Махмуду сколько-нибудь серьезное сопротивление, вынужден был просить разрешения пройти на территорию Кашмира. Газневид шел по его следам, и царь занял укрепленную позицию над обрывистым краем долины, в районе горного хребта Малых Гималаев Пир-Панджал. Оттуда он попросил помощи у кашмирского царя Самграма-раджи. Тот прислал своего военачальника по имени Тунга. Некогда Тунга был пастухом, затем полюбился царице Кашмира. Будучи опытным воином, он решил, что сможет выгнать Газневида в два счета. Он был так уверен в своем успехе, что не принял никаких мер предосторожности — не выслал разведки, не поставил на ночь караулы. Трилочанапал попытался остудить его задор. «До тех пор, пока не узнаешь, как собрались действовать туруски, тебе следует укрепиться на этой горе и смирить нетерпение», — сказал он воеводе. Но Тунга не послушался. Он даже перешел реку, чтобы сразиться с малым разведывательным отрядом Махмуда. Тут подоспел и сам Махмуд — непревзойденный тактик — со всей военной мощью. Тунга взглянул на сплоченные ряды врага — и бросился наутек, а его войско рассеялось в горах.
Однако сообщают, что Шахи еще некоторое время сопротивлялся. По всей видимости, Трилочанапал был вытеснен с последнего рубежа обороны и начал отступать в Кашмир. Пока он тянул время, Махмуд сам ушел из долины. Так Самграма-раджа сохранил независимость страны, и Кашмир еще три столетия простоял под управлением индийских царей из династии Лохара. «Кто может описать величие Трилочанапала, которого даже бесчисленные враги не смогли одолеть в битве?» — вопрошает патриотически настроенный Калхана. Как ни странно, это смог сделать мусульманин, верноподданный Махмуда Газневи. Шахи обязаны своей эпитафией аль-Бируни, величайшему ученому того времени.
Теперь индийская династия Шахи прервалась, и от великого некогда дома не осталось ни следа. Нужно сказать, что при всей величественности, они никогда не опускались до низменных страстей, творя только дела добрые и праведные, и были они мужами благородными{154}.
