Другим, более откровенным свидетелем был Бана, выдающийся писатель и, между прочим, беспутный брахман, чья загубленная юность и различные круги, в которых он вращался, «показывают, сколь мало значили правила касты для образованного человека»{116}. Из двух сохранившихся трудов Баны наиболее важным является «Харшачарита», прозаическое сообщение о том, как Харша пришел к власти. Несмотря на то. что по характеру оно больше описывает, нежели объясняет, и несмотря на перегруженность языковыми украшательствами и сложносоставными прилагательными необыкновенной длины, это сочинение считается первой исторической биографией на санскрите, а также шедевром литературы. В нем лихорадочное возбуждение биваков и дворцов переплетено с красочными событиями, словно на миниатюре эпохи Моголов. Изображения леса и дороги соседствуют с картинками из повседневной жизни. Бана подробно рассматривает каждую деталь сельского труда и распознает каждого представителя природного мира. Ни Киплинг, ни Рушди не могли лучше отразить «разбухающую жизненную силу Индии» и повседневный труд ее жителей.
Несомненно, и Сюаньцзан, и Бана были заинтересованными лицами. Первый зависел от протекции Харши, второй — от его покровительства. В обоих трудах нет и намека на критическую оценку. Сюаньцзан был ослеплен приверженностью страны буддизму и ставил это в заслугу Харше, а Бана видел в истории Харши удачный материал для романа. Несмотря на это, авторы дополняют друг друга. Китайский монах очерчивает сюжет, а индийский писатель выписывает детали, буддист пишет либретто, а брахман — музыку.
Они дополняют друг друга и хронологически. Сюаньцзан попал в Индию в период взлета карьеры Харши, тогда как Бана описывает его первые шаги, от рождения в 590 году до восшествия на престол в 606-м и последовавшей вскоре первой кампании. Этот период особенно интересен, поскольку Харша, второй сын. не был очевидным престолонаследником. Его отец, махараджадхираджа Прабхакара-Вардхана, умер, когда Харша и его старший брат были в отъезде, брат сражался с гуннами, а подросток Харша наслаждался радостями охоты. Харша прибыл домой первым и один присутствовал при смерти царя, после чего, как пишет Бана, провозгласил себя наследником. Потом вернулся победоносный брат с войском. Харша ничего не сказал о последней воле отца, и брат остался наследником брата.
В этом месте Бана предложил еще одну причину восшествия Харши на престол. Очевидно, Раджа-Вардхана, его брат, так скорбел по отцу, что отказался от трона и предпочел уйти в отшельники. Более того, он сам настаивал, чтобы Харша наследовал трон. Однако же из других источников, включая Сюаньцзана, известно, что на самом деле именно Раджа-Вардхана взошел на престол вслед за отцом. Бана, коротко говоря, слишком о многом умалчивает. Возможно, он просто хотел поддержать права Харши на трон. Или же у него менее похвальные мотивы. Как деликатно выразился один современный биограф, «трудно избежать вывода, что столь необычный вывих в истории… возник из-за того, что некоторые эпизоды не соответствовали, по мысли автора, образу героя»{117}. Не исключено, что Бана пытался отвести подозрения, все еще бытовавшие во время написания сочинения, в том, что Харше было выгодно устранить Раджа-Вардхану.
Вот что произошло в результате «необычного вывиха». Раджья-Шри, сестра и царевна, вышла замуж за соседа и союзника, маухарийского царя из Канноджа. В разгар кризиса наследования в Тканесаре на этого маухарийского царя внезапно напал царь из «Малавы» (предположительно, из Малвы). Махаурийский царь погиб в битве. Раджью-Шри взяли в плен, а победоносный «Малава» двинулся на Тканесар вновь. В отчаянном положении не Харша, а его брат взял на себя инициативу. Внезапно отбросив намерение жить тихой жизнью и оплакивать отца, он настоял на праве мести. Просьба Харши сопровождать брата была отклонена, и, взяв десять тысяч конницы, праведный Раджа-Вардхана отправился в бой.
Раджа-Вардхана был выдающимся полководцем и быстро разгромил армию Малвы. Но тут появился настоящий злодей этой истории. Шашанка, царь Гауды в Бенгалии, помог силам Малвы. Победитель Раджа-Вардхана встретился с Шашанкой, получив гарантии неприкосновенности, скорее всего, в условиях перемирия, и был предательски убит. Наконец сцена очистилась, и все-таки что-то удерживало Харшу от активных действий.
Едва услыхал он об убийстве своего брата, его пламенный дух воспылал в буре печали, усиленной всполохами яростного гнева. Вид его стал невероятно ужасен. Когда он в гневе тряс головой, драгоценности из короны рассыпались вокруг, словно яростное пламя. Дрожа беспрестанно, его исполненные гнева губы будто пили жизни всех царей. Его покрасневшие глаза вращались и вспыхивали, возжигая небесные дали. Само пламя гнева, будто сгорев дотла от палящего жара его врожденной доблести, окутывало его ливнем пота. Сами члены его тряслись, будто в страхе от такой беспримерной ярости…
Он воплощал собой первое откровение доблести, бешенство презрения, прилив гордости, живую ярость, высшее усилие надменности, новый век зрелого огня, царское рукоположение боевой страсти, очистительный день расплаты{118}.
Разумеется, сторонники подивились и восхитились. Умело и, конечно, многословно ободренный своим главнокомандующим и затем военачальником боевых слонов, Харша собрал армию «для всемирного завоевания». Между тем его врагов окружали всевозможные дурные предзнаменования: шакалы, пчелы и стервятники нападали на города, солдаты ссорились со своими любовницами, а некоторые видели свое обезглавленное отражение в зеркале, нагая женщина ходила по паркам, «тряся указательным пальцем, будто считала мертвецов».
Шашанка, «подлейший из Гоудов», был главной целью Харши, но Гауда находилась в тысячах километров к востоку от Тханесара, и сперва требовалось покорить многих других царей. Один, очевидно потомственный соперник царей Гауды, быстро заключил соглашение о дружбе и союзе с Харшей. Это был Бхаскараварман, царь Кумарарупа (Ассам) на северной границе Гауды. Теперь Шашанке пришлось сражаться на два фронта. Вдобавок Харша мог рассчитывать на силы Маухариев и на побежденную армию Малвы, которая усилиями его покойного брата перешла под его командование.
Тут пришла новость о бегстве Раджьи-Шри (сестры Харши и царицы Маухариев) из заключения в Каннодже. К несчастью, она отправилась в свое убежище в горах Виндхья, где собиралась совершить обряд сати, поскольку стала вдовой. У Харши были другие планы. Он видел добродетель и, хоть Бана о том умалчивает, пользу в том, чтобы спасти сестру. Погасив свой гнев, он повел поисковый отряд по диким тропам центральной Индии. Община первопроходцев, занятая заготовкой леса и прокладкой просек, ничего нс знала о местопребывании Раджьи-Шри. Но в другом поселении, на сей раз буддистов, брахманов и других отшельников, обративших свой взор к восторженному духу экуменизма, Харша услышал рассказ о группе убитых горем женщин, прячущихся поблизости. Раджья-Шри, исцарапанная в кровь и истрепавшая одежды в путешествиях по лесам, была среди них. В последний момент ее сняли с погребального костра и вернули брату.
Единственным желанием Раджьи-Шри было стать буддийской монахиней. Харша и слышать об этом не желал. Он настоял на том, чтобы сестра сопровождала его в походе. Будучи царицей Маухариев, она была жизненно необходима для осуществления планов, поскольку он собирался с ее помощью контролировать Маухариев. Уговорив сестру, он впоследствии перенес столицу из Тханесара в Каннодж, расположенный ближе к центру и более крупный город. Каннодж стал соперником Паталипутры в качестве имперской столицы северной Индии и, пройдя через многие превратности и смену хозяев, оставался таковым до XII века.
Тем временем кампанию можно было продолжать. Сопровождаемый Раджьей-Шри и буддийским мудрецом, ее наставником, Харша поспешил обратно к армии, стоявшей лагерем у Ганга. Там тени расступились и солнце своим сиянием явило добрые знаки, каждый из которых предсказывал неминуемую победу. Вечер, пишет Бана, наступил, «будто испугав тучи», которые заходящее солнце окрасило в цвета океанского заката. Потом, когда спустилась тьма, Дух Ночи почтительно одарил Харшу луной, будто «луна была чашей, из которой он мог утолить свою безграничную жажду славы», или даже словно «серебряная сасана самого царя Ману давала Харше полномочия завоевать семь небес и вернуть золотой век». На этом, среди сумбура эпитетов длиной в страницу и в начале завоеваний, отмеченных добрыми приметами, протянувшимися в далекое будущее, повесть Баны внезапно оканчивается.
