Трудясь на лоскутном одеяле долины Ганга, крестьяне нередко откапывают клады из медных предметов, а иногда целые медные слитки. Иногда в месте с кладами находят плохо обожженную и «несказанно сырую»{26} охряную расписную керамику (ОРК). Ее фрагменты готовы рассыпаться от любого неосторожного прикосновения. Вряд ли эти медные клады относятся к позднехараппской культуре. Слишком далеко на восток простирается область их распространения, чтобы отнести их к культуре ведических ариев. Происхождение кладов пока остается загадкой. Считается, что они принадлежали странствующим кузнецам и торговцам, которые по непонятным для нас причинам в период до 1000 года до н. э. не забрали из тайников свое имущество.
Медным, да и железным изделиям, появившимся вскоре за медными, свойственна одна неприятная особенность. Никогда нет уверенности в том, что они первоначально были изготовлены в той форме, в которой их обнаружили археологи. Остроги и топоры «культуры медных кладов» могут оказаться переплавленными иглами и наконечниками стрел более ранних культур. Наличие в кладах медных слитков позволяет уверенно заявлять о том, что в эту эпоху уже велась активная торговля металлом.
Подобно металлам, мифы тоже шли в переработку. Переделанные и приукрашенные почти до неузнаваемости истории о реальных событиях использовались новыми поколениями в совершенно другом контексте и с совершенно другими целями. Это не касается разве что пласта ведической литературы. Как уже было замечено, ее форма и содержание играли слишком важную сакральную роль, чтобы допускать в них изменения. Иное дело другие, менее священные тексты, в том числе два великих эпоса.
И «Махабхарата», и «Рамаяна» сохранились в нескольких версиях, самые ранние из которых по крайней мере на пятьсот лет моложе ведических писаний. Сами ключевые их события взяты из периода, когда ничто, кроме «Ригведы», еще не было записано. Подобно тому как греческие мифы ассоциируются с именем Гомера, в этих историях традиционно делается акцент на чрезвычайную давность событий. Очень сильно различаются датировки войны в «Махабхарате» — точно так же, как и Троянской войны, — и едва ли эти даты теперь можно уточнить. Оба сюжета, к сожалению, в разное время ради пропаганды столь сурово были переделаны и дополнены таким количеством нравоучений и прочих довесков, что теперь под их слоем не разобрать первоначальных событий, как не узнать и датировки.
Теоретически проблемы индийских историков могли разрешить пураны — еще одна группа санскритских текстов. Самое крупное собрание пуран (древних легенд) датируется после 500 года н. э. Зато оно содержит мифы и описания генеалогии, относящиеся ко временам Ману (и ранее). В них фигурируют имена ведических героев, вождей арийских племен и их предшественников. Эти мифы, несомненно, формировались в устной народной традиции, которая восходит к арийским бардам. Однако, подобно эпосам, пураны несут следы переработки. Когда их начали записывать, это делалось не ради научного интереса, а ради прославления династии и повышения репутации брахманов.
В своей нынешней форме пураны представляют собой лишь религиозные притчи и песнопения. Каким бы ни было изначально историческое их содержание, оно теперь богато украшено мифами, разбавлено полурелигиозными легендами и до неузнаваемости искажено многочисленными беспечными переписчиками. Таким образом, теперь из них трудно извлечь что-то помимо списка правителей{27}.
Это не значит, что они бесполезны. Несмотря на то что Д. Д. Косамби, сам являясь брахманом, назвал «прискорбной брахманской привычкой»{28} связывать в одну систему самостоятельные традиции, большую часть пуранической генеалогии можно признать подлинной, как и реальность главных персонажей и событий. К тому же, проводя снова параллель между мифами и медными кладами, можно сказать, что эти клады, скрывая первоначальную форму предметов, дают нам сведения о развитии технологии ковки и литья металла на севере Индии. Периодом между событиями, о которых повествуют пураны, и временем, когда они были записаны, стало почти все первое тысячелетие новой эры, само по себе насыщенное важными событиями. Это «период истинного образования индийской цивилизации… С этого времени мы можем отслеживать ее развитие»{29}. Такие ученые, как Косамби и Ромила Тхапар, стремятся понять, каким образом племенная структура общества переросла в государственную. В своих исследованиях они делают упор не столько на события, описанные в эпических произведениях, сколько на их контекст — социальный, географический, экологический и экономический.
Такой жесткий подход позволяет историкам игнорировать многих доблестных героев и целые главы батальных сцен, зато помогает сконцентрировать внимание на решении больного для истории Индии вопроса — неточности датировок.
Из-за того, что в источниках трудно установить точную хронологию, невозможно с уверенностью сказать, когда имела место конкретная перемена событий… Следовательно, основное значение этих источников в том, чтобы, не указывая на точные даты изменений, выражать общую тенденцию{30}.
Героичность персонажа требует определенности времени и места, но ни одна фигура не украшает индийскую историю до 500 года до н. э., пока на сцене не появляется Будда. С этого момента «общие тенденции» на протяжении целых веков наблюдаются по всей долине великой реки.
Проводя исследования, можно выделить много тенденций, важных, но редко достаточно явных. Например, центральным для обоих эпосов является вопрос наследования. Герои-Пандавы из «Махабхараты» (Юдхиштхира, Бхима, Арджуна, Драупади и т. д.), как и их «коллеги» из «Рамаяны» (Рама, Сита и Лакшмана), в начале сюжета лишаются трона, законными наследниками которого являлись, и отправляются в изгнание. Право наследования определялось первородством, недаром сделаны акценты на святости личности правителя. Обе эти идеи станут основополагающими в монархиях более поздних времен. Однако уже пуранические идеи о царях и их власти выглядят довольно сомнительно, кроме одной, выраженной в часто повторяемой пословице: «Маслобойня равна десяти скотобойням, кабак — десяти маслобойням, дом терпимости — десяти кабакам, царь равен десяти домам терпимости»{31}.
Также ясно, что в это время народ, хоть и жил оседло и сельским хозяйством занимался, все еще почитал законы клановой системы. Институт царства подчинялся институту родства. Вероятно, царь был всего лишь первым среди равных. В такой системе право первородства часто играло не главную роль — имели значение моральные и физические качества кандидата, доверие к нему «пэров», а также удачливость, возможность преодолевать превратности судьбы. Очевидно, в идее права на трон по рождению и священного статуса царя были заинтересованы те, кто перерабатывал изначальные сказания на нормы, которые в середине тысячелетия еще только входили в обиход.
Помимо ухода в изгнание другой ключевой темой обоих эпосов стало то, как клановое общество улаживало свои конфликты, в то же время все глубже вторгаясь на субконтинент. Экологическое давление человека на землю и прочие ресурсы вызвало к жизни социальную специализацию и централизованную власть — две предпосылки образования государства. Но за первые века 1-го тысячелетия то же самое давление привело к традиционному решению вопроса. В кланах начался раскол, и часть из них отправилась осваивать новые земли.
Изгнание означало уход от привычной жизни не в пустыню (которой даже изгои остерегались), но в «аранья», в лес. Здесь, чтобы выжить, требовались все силы. Идиллия царила только для почтенных отшельников и нагих нимф. Сразу бросается в глаза противопоставление безопасной, оседлой жизни кастового общества в поселении и исполненной опасностей жизни скитальцев по лесам. Всякий порядочный человек знал, что в лесу за каждым деревом прячутся кровожадные демоны и прочие враждебные существа. В этих тварях можно угадать людей, не имеющих постоянного дома, ведущих жизнь охотников-собирателей. Для изгнанников, гордившихся своим происхождением из общества оседлых земледельцев, кочевая жизнь и грубые обычаи представлялись проклятием. Чудовищ следовало истреблять, хотя некоторые лесные жители, как, например, змееобразные наги, становились героям союзниками или подданными. Обычно это происходило посредством брака, либо внезапно открывались подходящие генеалогические связи. Таким образом в отношениях между эпическими героями и их лесными врагами отражались события арийской «колонизации».
